Но даже сейчас Джек расценивал их отношения только как дружбу, очень теплую, но всего лишь дружбу, и происходившие в его организме катаклизмы не просто не нравились ему – они его по-настоящему пугали. Конечно, на их общении это тоже не могло не отражаться.
В первые дни после укуса Джек бывал крайне замкнут, и, как ни пытался вести себя в своей обычной манере, всё в нем выдавало признаки тяжелого беспокойства. Затем он постепенно отходил, преодолевал свои страхи и терзания, чтобы примерно через две с половиной недели снова впасть в тот же недуг, теперь еще приправленный изрядной долей мрачной раздражительности. Всё это было вызвано страхом не сдержаться и выдать себя – страхом, который просто не давал ему спокойно жить.
И самое скверное заключалось в том, что он не мог скрывать свое состояние от Малфреда! Тот замечал все происходившие с ним перемены, его беспокойство, злость и раздражение, пытался аккуратно выяснить причину, но Джек каждый раз уходил в непреклонное отрицание проблемы.
В самый первый раз Малфред заключил, что такова его реакция на вынужденную боль, и Джек отчаянно надеялся, что так он думал и по сей день. Однако последние два месяца вампир никак не комментировал его ожесточенность и периоды угрюмой меланхолии, лишь молча наблюдал, и от этих наблюдений у Джека порой все внутренности сворачивало в тугую пружинку. Он ненавидел себя за слабость, за неумение скрывать свои эмоции, но такому его просто никто никогда не учил. В Серебряном Котле все жили просто, скрывать особо было нечего, тем более деревенским парням, и таким же Джек попал сюда – в мир, где власть над своими чувствами была, похоже, первейшей необходимостью.
И, наконец, в седьмой раз после выхода Малфреда из подземелья (Джек вел отсчет совершенно непроизвольно и никогда не сбивался) он совершил-таки, как ему казалось, роковую ошибку. Малфред снова чуть затянул с подкреплением и перехватил его ранним утром, едва он вышел из комнаты: прижал к стене прямо в коридоре и впился в горло, как обычно, без единого слова.
И то ли дело было в том, что Джек еще не до конца проснулся, то ли голод Малфреда был сильнее обыкновенного, но юноша не просто ощутил уже знакомую физическую бурю – он едва не расплавился в руках вампира и, сам того не осознав, обхватил обеими руками его спину, притягивая к себе еще ближе. Очнулся он катастрофически поздно: Малфред к этому времени уже латал его рану.
Джек был в таком ужасе от собственной выходки, совершенной абсолютно бесконтрольно, что не стал дожидаться завершения, грубо оттолкнул Малфреда и убежал, ни разу не посмотрев ему в глаза. Это было весьма глупо с его стороны, так как незажившая рана еще добрых полдня отзывалась в нем сладким томлением, которое лишь ближе к вечеру окончательно утихло. Он никогда еще так на себя не злился и понятия не имел, как теперь объясняться с Малфредом, но тот, похоже, и не ждал от него никаких объяснений.
За ужином, который Джек решил посетить только из осознания бесполезности дальнейшего заточения, хозяин дома вел себя совершенно непринужденно, не делал никаких замечаний относительно его исчезновения почти на целый день и даже не задавал каких-либо наводящих вопросов. Только наблюдал уже знакомым Джеку ненавязчиво-цепким взглядом, который в данной ситуации даже немного успокаивал, так как говорил о том, что если у вампира и возникли какие-то нежелательные подозрения, до конца он в них не был уверен.
Чтобы не усугублять свое положение, Джек заставил себя отбросить боязнь в тот же день и вернуться к своему естественному поведению с максимальной быстротой. В этот раз, как ни странно, ему это почти удалось, так сильно ему хотелось вытеснить из головы Малфреда воспоминание об этих невозможных объятиях.
Так повелось, что на обсуждение они не выносили подобные вопросы, и Джек вообще понятия не имел о мыслях Малфреда по этому поводу. Поначалу тот только задавал вопросы, удивленный резкими изменениями в его настроении, но никогда не выдвигал каких-то определенных выводов или соображений, которые наверняка должны были у него сформироваться; а в последнее время и вопросы с его стороны прекратились. Он вел себя так, будто вовсе не замечал странных метаний «супруга», но Джек знал, что от него ничто не укрывалось, и боялся, что рано или поздно правильное предположение закрадется ему в голову.
Как бы то ни было, в этот последний седьмой раз он сумел преодолеть свою тревогу быстрее обычного, и уже на следующий день мог общаться с Малфредом вполне спокойно, без угрюмости и хмурого взгляда исподлобья. Правда, Малфред появился лишь ближе к вечеру, и Джек в это время переживал настоящее приключение, к счастью, далекое от его извечных опасений.
Пока он отдыхал в саду, размышляя над своими дальнейшими действиями, со стороны леса показался некто, кого он никак не ожидал увидеть в таком месте.
Это был нард – стройный зверь с умной проницательной мордочкой и великолепной зеленоватой шерстью, практически переливавшейся на солнце. Джек с детства безмерно восхищался этими редкими волшебными зверями и теперь таращился на него во все глаза, не веря своему счастью.
Нард постоял какое-то время на опушке, задумчиво разглядывая Джека, а затем повернулся и нырнул обратно в лес. Джек осознавал, что это бесполезно, но все равно вскочил и бросился вдогонку. О том, чтобы погладить нарда, он даже не мечтал, ему лишь хотелось взглянуть на него еще хоть раз, потому что ничего удивительнее и милее он действительно в жизни не видел.
Первые несколько минут ему удавалось держать зверя на виду: гладкая лоснящаяся шерсть нарда ярко поблескивала в разрозненных солнечных бликах, выступая хорошим ориентиром, но в какой-то момент он резко исчез, и Джек не мог разглядеть его, как ни пытался. Он посмотрел во всех ближайших оврагах, даже за деревьями, но нард будто растворился в воздухе.
Джек остановился посреди уютной живописной лощины, слегка расстроенный постигшей его неудачей, и вдруг услышал странный мягкий шорох позади. Обернувшись, он снова чуть не открыл рот от изумления.
Возле огромного ветвистого дерева стоял Малфред и как ни в чем не бывало кормил сбежавшего нарда: и кормил не чем-нибудь, а хрустящими сахарными слойками, которые им частенько подавали к чаю! Существо, похоже, ничуть не боялось вампира, доверчиво ело у него из рук и даже чуть жмурилось от удовольствия.
Джек не стал подходить ближе, ему было вполне достаточно и того, что он видел, но Малфред, подняв на него взгляд, негромко сказал:
- Погладь его. Он не убежит.
- Я лучше тут останусь. Вдруг все-таки испугается.
- Поверь, я знаю, о чем говорю. Подойди.
После таких уговоров упираться было бессмысленно. Джек неторопливо подошел к ним, не отрывая от нарда восхищенного взгляда.
- Его зовут Флавиан, - сказал Малфред, посмеиваясь над детски-изумленным видом Джека. – Он меня с детства знает, поэтому не боится. Тебя теперь тоже не будет. Погладь его.
Флавиан к этому времени доел последнюю слойку и уставился на Джека блестящими шоколадно-коричневыми глазами с яркими золотыми зрачками. Он не отпрыгнул, когда парень протянул к нему руку, а, почувствовав осторожное прикосновение к голове, переступил передними копытами, будто в нетерпении.
Джек был не просто счастлив; то, что он сейчас испытывал, больше походило на благоговейный восторг. Шерстка нарда была самой мягкой из всего, к чему он когда-либо прикасался, она будто сахарным песком текла по его ладони, а его глаза были такими большими и внимательными, что казалось, прекрасно видели всё, что происходило у него в душе, а может, и то, о чем он сам пока не догадывался. В конце концов, зверь отвернулся, снова устремил свои невероятные глаза на Малфреда.