- Этот мальчик без ума от тебя. Его мучает мое присутствие, что ты наверняка уже заметил. Вопрос о перспективах даже смешон. У вас уже должно было быть всё идеально.
- Если так, то почему он избегает меня? Отвергает все попытки сблизиться?
- Он родился в мире смертных, - пожала плечами Элегия. – Это очень примитивный мир, с древними правилами и законами, которые с ранних лет внедряются в сознание. Такое очень сложно преодолеть.
- Так что ты предлагаешь?
- Пока ничего. В настоящий момент меня больше всего занимает его реакция на укусы. Мне кажется, многое идет именно отсюда. Нам нужно это выяснить.
- Я пытался, но, веришь ли, так и не смог ничего добиться. Сам он в жизни ничего не расскажет, а давить на него я не могу. Ты ведь уже заметила: я рядом с ним в беспомощного котенка превращаюсь. Когда ему больно, я тоже с ума схожу. Даже сейчас мне тяжело видеть, как он мечется, хотя со мной он порой поступает еще хуже.
- Как он ведет себя, когда ты его кусаешь?
Малфред на мгновенье задумался:
- Ему неприятно, но он всегда терпит молча. Не сопротивляется, только дышит с трудом.
- Молча? – впервые со дня приезда лицо Элегии отразило искреннее изумление. – Ты сейчас шутишь? Или зачем-то пытаешься обмануть меня?
- Ничего подобного. Мне необходим твой совет. Я абсолютно честен.
- Неужели ты забыл? Боль от укуса вампира невыносима. Многие смертные умирают только от нее одной, а уж о том, чтобы терпеть молча, и речи быть не может. Именно поэтому «сырую» кровь никто не пьет, ее обычно выцеживают в сосуды, что, конечно, тоже не особенно приятно, но несравнимо с болью от укуса. Да кому я, собственно, об этом рассказываю? Ты всё это знаешь не хуже меня!
- Джек ни разу не кричал, - сказал Малфред в замешательстве.
- А ты всегда его кусаешь?
- Да.
С минуту они молчали, недоуменно глядя друг на друга, а затем Элегия спросила:
- Ты видишь его лицо, когда насыщаешься?
- Нет, я обычно беру из шеи, а в такой позиции видеть лицо, как ты понимаешь, не представляется возможным.
- И он никогда не возражает? Шея не только самое чувствительное место, но и довольно интимное.
- Я однажды предложил ему взять из запястья, но он отмахнулся, сказал: лучше уж из шеи.
- Вот это-то и подозрительно. Теперь я знаю, что ты должен сделать. Не обещаю, что это разом всё решит, но попробовать стоит. Завтра утром я дам тебе кое-что, объясню, как этим воспользоваться, и, по крайней мере, с одной загадкой мы точно разберемся.
- Что потребуется от меня?
- Только одно: укусить Джека.
- Завтра? Но прошло только две недели с последнего укуса.
- И что с того? Что тебе мешает сказать ему, что в этот раз голод пришел раньше, чем обычно? Или ты только раз в месяц кусать умеешь?
- Ты перебарщиваешь со своими издевками, - пробормотал Малфред, прикладывая руку ко лбу. – Я сделаю всё, как ты скажешь. Ты никогда меня не подводила. Кроме того, я тоже считаю, что с его реакцией что-то нечисто.
- Твой Джек очень необычный, - заметила Элегия, рассеянно глядя куда-то в сторону. – Он сам по себе необычный, а связь между вами и вовсе поразительна. Если бы не увидела своими глазами, в жизни бы не поверила, что кто-то способен так приковать тебя к себе. Да и твоя многовековая пустота исчезла, верно?
- Да. С тех пор, как он здесь, я больше ни разу ее не чувствовал.
- Это наводит меня на некую мысль.
- Какую?
- Что, если вы отмечены Хризолитовой Печатью?
Малфред прыснул.
Хризолитовая Печать считалась легендой даже тогда, когда он был ребенком, а ребенком он был не один век назад. Этим выражением обозначалась великая магическая сила, истоки которой уходили в безымянную древность, когда Кмира еще не было, и вся Вселенная представляла собой новорожденный сгусток бесконечной энергии.
Согласно многочисленным старинным мифам, эта сила изредка вмешивалась в судьбы отдельных жителей Кмира и отмечала их сердца так называемой Хризолитовой Печатью (хризолит в Кмире испокон веков считался камнем преданности и готовности к самопожертвованию). Печать эта всегда была разной и поражала одинаковым узором только два сердца – два сердца тех, кому суждено было вечно быть вместе (вечно, потому что смертных Печать никогда не касалась). То были самые крепкие и верные пары в Кмире, даже с течением веков не терявшие любящей доброты друг к другу.
Однако определялось наличие Печати совсем нелегко. Она не давала никаких внешних подсказок: ни физических, ни эмоциональных признаков, и даже при встрече двое, отмеченные одной и той же Печатью, не могли сразу осознать друг в друге эту связь. Она обладала свойством проявляться постепенно, без резких эмоциональных наплывов, но приковывать прочно, ярко и навсегда. И, пожалуй, одна характерная черта у нее все-таки была. Создания, отмеченные Хризолитовой Печатью, могли веками быть абсолютно равнодушны ко всем вокруг; любовь в них пробуждала только Печать-близнец, поставленная на сердце избранного.
Об этой легенде знали все, но даже Кмир, наполненный волшебством и чудесами, давно счел ее прелестной выдумкой прошлого. И Малфред придерживался того же мнения.
- Я, скорее, поверю в то, что Арханты снова рассекают небеса Кмира, - сказал он с откровенным скепсисом. – Ты берешь слишком высоко.
- Однако это бы многое объяснило, - Элегия ничуть не смутилась. – Взять хотя бы тебя. За столько веков ты ни разу ни в кого не влюблялся. Даже малейшего влечения ни к кому не испытывал. А к Джеку прикипел всей душой за несколько месяцев.
- Он просто не похож ни на кого из тех, кого я знал раньше.
- Даже слишком не похож. Он, скорее, должен был утомлять тебя, а не вызывать подобные чувства. Но это не главный аргумент. Если вы Отмеченные, то в отсутствии боли от укусов нет ничего удивительного. Печать обладает свойством сглаживать подобные моменты и даже превращать их в положительные стороны.
- Это невозможно, Элегия, - в этот раз Малфред возразил вполне серьезно. – Даже если допустить такую вероятность (хотя я в нее нисколько не верю), Джек смертный. А Печать не видит смертных.
- В этом я тоже далеко не уверена.
- В чем именно?
- В том, что он смертный.
Малфред замер, пытливо взглянул на нее, спросил не без напряжения:
- Ты тоже почувствовала?
- Да. Его духовное и физическое устройство – всё говорит о том, что он обычный человек, но глубоко внутри – так глубоко, что все время ускользает – дремлет что-то иное, что-то, что делает его совершенно необыкновенным. Скорее всего, он сам об этом не подозревает, и, возможно, мы никогда не узнаем, что это такое, но что-то в нем есть определенно.
- Может, его прокляли?
- Нет. Это не темная сила. И пришла она не извне. Она принадлежит ему. Но она спит так крепко, что, наверно, никогда не проснется.
- Я не возражаю, - сказал Малфред вполне искренне. – Неведомые силы часто приводят к скверным последствиям.
- Я понимаю, о чем ты. К слову, я всё больше склоняюсь к тому, что вы Отмеченные. И я даже знаю, как это проверить.
- И как же? – спросил Малфред без особого энтузиазма, уже видя, что она задумала какую-то пакостную шутку.
- Тебе стоит позволить другому вампиру укусить Джека. Если он станет биться от боли, значит, вы Отмеченные. А если нет, то дело в чем-то другом.
- Забудь об этом, - потребовал Малфред резко, почти враждебным тоном. – Никто, кроме меня, не будет пить его кровь: ни сырую, ни выцеженную. Никогда.
- А говоришь, не Отмеченные, - сказала Элегия, довольно улыбаясь. – Ты посмотри на себя. Одна ничтожная мысль об абстрактном вампире, кусающем Джека, приводит тебя в ярость. Когда такое было?
Малфред не стал спорить, потому что она была совершенно права, и он сам прекрасно это видел, хотя все еще не верил в идею об Отмеченных. Ему и не нужно было в это верить. Его душа, сердце, тело – всё в нем принадлежало Джеку, и он был счастлив в этой близости, пускай пока и не совсем взаимной; был счастлив как никогда раньше не был, и одного этого факта ему было более чем достаточно.