Когда Джек делал свое заявление, он был уверен, что готов к любой отдаче. А сейчас старался просто не думать о том, как будет справляться с этим, ибо даже невозможность поговорить с Малфредом во время завтрака действовала на него как наступающий конец света, который нельзя было ни предотвратить, ни отсрочить.
Он ловил на себе то и дело пристальные взгляды Элегии, но не боялся: как ни странно, ему становилось легче от того, что она понимала его состояние, пускай даже он сам был виноват в своих терзаниях. Ему хотелось только верить, что другим его боль была не так заметна, и усилия для этого он прилагал самые отчаянные. Все же он не привык раскисать и давать волю своим слабостям. Он решил мужественно перенести испытание, которому сам же себя подверг, и следовать отвоеванному выбору со всем должным достоинством. Во всяком случае, до тех пор, пока будет на это способен.
***
Как оказалось, Лунные Близнецы милостиво пощадили их в день своего приезда. Тем же вечером они снова обратились в детей и непрерывно оставались в этой форме на протяжении трех следующих дней. Трех самых безумных и насыщенных дней за последнее время.
Элегия знатно преуменьшила, сказав, что в детском обличии их было труднее контролировать. Правда заключалась в том, что ни о каком контроле не могло быть и речи. Джиффорд и Риарки были не просто очень активными детьми; это были два неудержимых вихря, которые носились повсюду и утягивали за собой всё, что только взбредало им в голову.
Джек провел в Диамондике уже более полугода, но, как оказалось, почти ничего не знал о нем. Близнецы открыли ему массу новых комнат и удивительных мест, и это всего за один только день! Затем их внимание переключилось на Тайный Лес, и вот тут началось все самое интересное. Поиски древних мифических сокровищ, разнообразные пугающие игры, походы в угрюмую величественную чащу, из которой близнецов просто невозможно было вытащить, и при всем этом – смех, веселье, тысячи волшебных историй и атмосфера тихого томительного ожидания.
Малфред также принимал участие во всех этих мероприятиях и даже не избегал общения с Джеком, но, по правде говоря, для последнего было бы лучше, если бы он вовсе не замечал его.
Малфред искренне и покорно принял его выбор, и это ясно отражалось в том, как он теперь относился к нему: все так же бережно, тепло и дружески, но будто из другой Вселенной. Его глаза теперь смотрели будто из неведомой дали, смотрели любяще, но без надежды, будто глаза давным-давно обреченного призрака.
От этой перемены Джек тихо сходил с ума. Не спасало даже влияние близнецов, отнимавших почти все свободное время. Он просто представить себе не мог, что это будет настолько ужасно. Что он вросся в Малфреда своей душой настолько, что разрыв окажется страшнее самого глубокого пореза.
В какой-то момент он осознал со всей ясностью и жестокой очевидностью всю безрассудность своей ошибки. Он признал свое решение ошибкой, даже не догадываясь, каким великим благословением это для него было. Какими глупыми казались ему теперь мотивы, побудившие его отвергнуть Малфреда, не имея на то, по сути, ни одной здравой причины! Он жаждал всё исправить, но боялся гнева Малфреда. Боялся, что тот возненавидит его после всех совершенных им глупостей и не захочет принять после той боли, что он ему причинил.
А Малфред, в свою очередь, даже не подозревал, насколько верной и мудрой оказалась выбранная им позиция. Откровенно говоря, он сам не ожидал от себя подобной самоотверженности. Всю свою жизнь он получал то, что хотел, не имея привычки с кем-либо считаться, не терпел ограничений и разрушал их, не чувствуя никакого раскаяния, но Джек… Джека он не захотел ломать. Чувствовал, что тот не прав, но не мог давить, даже в ущерб себе.
Он не солгал, сказав, что Джек во многом подчинил его. Никому Малфред не позволил бы топтать свои чувства, никого бы не простил, никого бы не стал ждать. Но Джека он смог отпустить. Потому что отчаянно хотел, чтобы тот был счастлив. Пускай даже ценой своего разбитого сердца. Он больше не думал о себе. Теперь вся его жизнь находилась в руках Джека, и при всем своем могуществе он не мог ничего ему сделать. Потому что любил в тысячу раз сильнее самого себя.
И это было его победой, хоть он и считал себя безнадежно проигравшим. Попытайся он сломать Джека, тот бы еще долго осознавал всю мощь и нерушимость объединивших их уз, а его отступление заставило парня понять всё почти сразу, понять и сделать, наконец, нужные выводы.
***
На третий день они задержались в лесу до позднего вечера и вернулись домой уже затемно.
Войдя в свою комнату, Джек замер у стола, напряженно прислушиваясь к своим ощущениям. Он чувствовал себя очень странно: ему казалось, что у него болит все тело, но боль была не физическая. Его душа, будто измотанная тряпка, рвалась во все стороны, не давая ему свободно дышать, выламывая изнутри, становясь все сильнее и яростнее с каждой секундой. Он стиснул голову обеими руками, пытаясь как-то подавить нарастающий ужас, как вдруг в дверь коротко постучали.
Он немедленно открыл, почти благодарный за неожиданное вмешательство, и, к своему великому изумлению, увидел на пороге Малфреда. Тот выглядел сдержанным и отстраненным, как всегда, собственно, в последнее время, и протягивал ему небольшой коричневый конверт.
- Тебе пришло письмо от родных. По какой-то непонятной причине нокты оставили его у меня.
Джек принял конверт, снова чувствуя поднимающуюся откуда-то изнутри волну чудовищного хаоса, и когда Малфред повернулся, чтобы уйти, окончательно сдался:
- Стой.
Малфред снова посмотрел на него, как будто бы без всякого интереса, но Джека это уже мало волновало. Он должен был, наконец, высказать то, что уверенно подводило его к черте необратимого ада.
- Прости меня, - сказал он, не поднимая головы. – Наверно, я и правда глупый ребенок, который здорово потрепал нам обоим нервы. Но, поверь, я действительно думал, что поступаю правильно. Я… так меня воспитывали. Я думал, что справлюсь. Я был уверен в этом! – он горько усмехнулся, все еще не глядя на Малфреда. – Но я не могу. Мне… Да один день без тебя для меня как кошмар! Это не дружба, - он все-таки посмотрел на него, и у Малфреда защемило сердце, когда он увидел собирающиеся в его глазах слезы. – Ты сильно злишься?
- Разве ты еще не понял? – Малфред подошел к нему, захватил в ладони его лицо. – Я не могу на тебя злиться.
- А я могу, - Джек вырвался, отошел к столу, негодуя на себя сильнее, чем это когда-либо делал Малфред. – Знаешь, что злит меня больше всего? Неизбежность. То, что происходит между нами, было неизбежно с самого начала. Понятия не имею, откуда знаю это, просто знаю и всё. Ни ты, ни я – мы ничего не могли с этим поделать. Это злит меня. И в то же время я счастлив. Это тоже меня злит, но я дико счастлив. Счастлив, потому что ты есть у меня. И я не знаю, какими еще словами клясть себя за то, что так долго отказывался признавать это.
- Не кляни, - сказал Малфред, снова приближаясь: его глаза сияли каким-то странным пронзительным пламенем, исходившим будто из самой глубины души. – Просто позволь поцеловать тебя.
И Джек позволил. Вернее, сам поддался к нему, сам зарылся руками в его волосы, тесно притягивая к себе, сам впился в губы, впервые отпуская не только физический, но и духовный контроль. Малфред почувствовал это и разорвал поцелуй только тогда, когда ощутил влагу на лице Джека.
- Почему? – только и спросил он, вглядываясь в него почти с испугом. – Объясни мне.
- Просто знай, - сказал Джек, небрежно отирая слезы со щек, - когда я делаю тебе больно, мне самому еще хуже. В тысячу раз хуже.
- Думаю, теперь это знание мне ни к чему, - улыбнулся Малфред, успокаивающе поглаживая его по плечам. – Не похоже, чтобы в ближайшее время ты собирался причинить мне боль.
- Да, и совсем наоборот, - Джек прямо и уверенно посмотрел ему в глаза. – Если ты действительно больше не злишься на меня.
- Знаешь ведь, что нет, - Малфред крепко обнял его, наклонил голову, прижался губами к его виску. – В этот раз не будешь жалеть? Я ведь тебя даже не кусаю.