Клеандр был неуязвим во всем, что касалось внешних дел, не имевших прямого отношения к нему лично, но, сталкиваясь с проблемами личного характера, напрямую связанными с его собственной судьбой, он превращался в неопытного юнца, растерянного и безобидного в своих попытках вызвать симпатию. Это проявлялось и в его отношении к Герберту: мучительной робкой неловкости, которую было крайне занимательно наблюдать на его обычно непроницаемом хладнокровном лице.
Поначалу Герберт не понимал этих странных перемен в его поведении, а когда догадался, долго подсмеивался над ним втихомолку. Подсмеивался… и все больше восхищался, хоть и сам порой злился на себя за подобную слабость. И в то же время это не было для него потрясением.
Как ни презирал он Клеандра за чрезмерное самодовольство, как ни клял его мысленно за высокомерное упрямство, а все-таки он с самого начала почувствовал, наверно, еще в самую первую их встречу, что друг без друга им больше не жить. И дело было даже не в легендарной Хризолитовой Печати, которая до сих пор оставалась для него чем-то сказочным и нереальным, а в его собственной глубочайшей уверенности, пришедшей неведомо откуда и с того дня больше его не оставлявшей.
Впрочем, идти у нее на поводу он тоже не собирался. Ничто не отменяло того факта, что он был зол на Клеандра и желал проучить его за непростительную самоуверенность, надменность и жестокость. И в своей молчаливой мести он был весьма успешен. Клеандр вскоре тоже разглядел его, проникся не меньшим восхищением, чем он сам, и далеко не только восхищением, но Герберт не желал так легко сдаваться. Он продолжал держать стену, испытывая его день за днем, проверяя на прочность, заставляя слой за слоем сбрасывать налет раздражающей самонадеянности и становиться всё более чутким и живым.
Хотя они практически не общались, это не препятствовало их постоянному сближению. Оба были необычайно сильными существами, что позволяло им изучать друг друга на неосязаемом духовном уровне, куда более продуктивном, чем обычная поверхностная речь. И чем больше они узнавали, тем больше сближались. А чем больше сближались, тем тяжелее становилось для обоих постоянное отторжение.
От таких противоречий впору было с ума сойти, но для них, к счастью, это было невозможно.
Если бы Клеандр хоть раз сорвался, попытался силой изменить положение дел, Герберт еще долго боролся бы с ним, оттягивая неизбежное. Но терпение Клеандра, которое, казалось, было ему совершенно несвойственно, смягчило его гораздо быстрее, хотя и эти полгода показались им обоим целой бесконечностью.
В конце концов, наступил такой момент, когда Герберт уже не мог оставаться на расстоянии от Клеандра; это становилось невыносимым для них обоих и, вдобавок, было лишено всякого смысла. Герберт основательно убедился в раскаянии Клеандра и просто не находил в себе сил мучить его и дальше. Уж конечно, Малфреду досталось куда серьезнее, но тут уже взыграли личные чувства Герберта: он не мог больше ранить того, кого уже наказал, и в чьей надежности больше не сомневался. Однако прежде чем окончательно раскрыть перед Клеандром объятия, он не смог удержаться от злой шутки, которая в итоге сделала момент их объединения еще более ярким.
Однажды утром, встретившись, как обычно, в парадном холле перед отправлением в Гильдию, они задержались ненадолго на крыльце по инициативе Герберта.
- Достаточно, - объявил он, спокойно глядя на Клеандра. – Я убедился.
- О чем ты? – осведомился Клеандр, едва заметно бледнея. Судя по всему, он уже догадался, о чем пойдет речь, и Герберт тотчас же подтвердил его опасения.
- У меня больше нет сомнений относительно тебя, - признался он без каких-либо эмоций. – Я точно знаю, что ты не попытаешься вновь навредить моим близким. Следовательно, мне здесь больше делать нечего. Прощай.
С этими словами он развернулся и неспешно двинулся в сторону ворот. Клеандр окликнул его почти сразу, и его голос ощутимо дрогнул:
- Стой!
Герберт остановился, медленно повернулся обратно. Клеандр только обреченно пожал плечами:
- Если ты так решил, это твое право. Но сначала, будь добр, убей меня. Потому что я уже разучился жить без тебя. И заново научиться не смогу.
Герберт какое-то время стоял на прежнем месте, пристально глядя на него и ничего не говоря, а затем все также молча подошел и обнял его так крепко, что у Клеандра от неожиданности дыхание перехватило.
- Поверил, да? – с улыбкой шепнул Герберт, не размыкая объятий.
- Ты солгал! – Клеандр действительно поверил. – Это… это…
- Жестоко?
Именно это слово Клеандру и хотелось сказать, но после всего, что он натворил, это бы прозвучало, по меньшей мере, глупо. Поэтому он прижал Герберта к себе в ответ и сказал совсем другое:
- Нет. Это прекрасно. Я готов реветь от счастья.
Герберту тоже хотелось реветь, до того уютно и тепло ему было в объятиях Клеандра. Зудящая пустота, преследовавшая его на протяжении всей жизни, казалась ему теперь нелепым сном. Таким наполненным и цельным, как сейчас, он не чувствовал себя еще никогда.
- Знаешь, ты угадал, - сказал он, чуть отстранившись, уже без всякой напускной холодности заглянув Клеандру в глаза: насыщенные аквамариновые глаза, которыми он так восхищался, - мне правда нравятся единороги. Я бы хотел увидеть заповедник.
- Ты увидишь его сегодня же, – заверил Клеандр и больше уже ничего не говорил. Наконец-то у него была возможность выражать свои чувства куда более приятным способом, чем пустыми тусклыми словами.
Заключение
Громкие свадьбы считались в Кмире дикостью, здесь все вступали в брак тихо, в кругу самых близких доверенных лиц, а кольцами и вовсе обменивались наедине друг с другом, что являлось старинной уважаемой традицией, пришедшей из далекой безымянной древности.
Герберт и Клеандр только-только закончили со всеми формальностями и теперь сидели в большой белоснежной гостиной, чувствуя некоторое волнение. Они ждали гостей и имели все основания полагать, что ждут совершенно напрасно. Герберт знал, что не будет счастлив до конца, пока не увидит Джека, не удостоверится в его полном принятии, а Клеандр многое бы отдал за прощение Малфреда, хоть и сильно сомневался в том, что сможет когда-нибудь заслужить его.
Они оба до такой степени погрузились в свои тяжелые раздумья, что не заметили появления в зале нового лица; очнулись же, только когда это самое лицо дало о себе знать веселым окриком:
- У меня вопрос: это свадьба или похороны?
При виде Джека Герберт не просто просветлел, он чуть не прослезился, тут же вскочил и смял его в беспощадных братских объятиях:
- Приехал все-таки…
- А ты сомневался? – Джек в наказание со всей силы хлопнул его по спине. – Если честно, я хотел отлупить тебя за твое последнее письмо, но ты такой нарядный, что, пожалуй, воздержусь. Как-нибудь в другой раз.
- Спасибо, - Герберт, наконец, выпустил Джека, посмотрел на него с огромной теплотой и благодарностью. – Я счастлив, что ты здесь.
- Прекрати. Разве мог я не приехать?
- Я тоже благодарен, - Клеандр почтительно кивнул Джеку со своего места. – Никогда не забуду ваше великодушие. Без вас праздник был бы не тем.
- Великодушие здесь не при чем, - сухо сказал Джек. – Я не мог не повидать своего брата в такой день. И я не могу не уважать его выбор. Пока он счастлив, я ничего против тебя не имею.
- За это я и благодарю, - ответил Клеандр спокойно. – Малфреду я тоже очень благодарен. За то, что отпустил вас. Передайте ему это, если будет удобно. И скажите ему, что единственное, чего мне всегда будет не хватать в жизни, это его прощения.
- Джеку не придется это передавать, - раздался насмешливый голос со стороны окна. – Неужели ты думаешь, что я бы отпустил его в твое логово без достойного сопровождения?