Впрочем, реакция Малфреда как на первую, так и на вторую новость была примерно одинаковой. Ничто в нем особенно не дрогнуло. А все потому, что он полностью восстановил свой душевный покой и готов был смиренно принять любую участь. Уж конечно, он бы не был так философски безмятежен, если бы не постоянное присутствие Джека.
За эти две недели Малфред без особого удивления осознал, что с Джеком ему была мила любая сущность. Наверно, если бы он и правда стал каким-нибудь мерзким пауком или уродливой гусеницей, даже тогда он бы в итоге успокоился и почувствовал себя довольным, если бы рядом был Джек.
Помимо прочего, для существа, которое целых пятьдесят лет провело в заточении, страдая от невыносимой боли, жизнь в волчьем теле была не такой уж и жестокой карой. Собственно, чем больше времени проходило, тем меньше Малфред считал это карой. Естественно, желание вернуться в прежнее тело никуда не делось, но и имеющееся положение больше не вгоняло его в отчаяние. Он не мог быть несчастным рядом с Джеком. Просто не мог.
Что же касается Джека, то он был, наверно, на двухсотом небе от счастья. Тело арханта было для него так же привычно и знакомо, как и обычный человеческий облик, и он был в восторге от возможности показать Малфреду, так сказать, изнутри все прелести этой потрясающей сущности. Они не могли говорить друг с другом с помощью слов, но странное звериное чутье, протянувшееся между ними тугими искрящимися канатами, во многом даже превосходило обычные способы коммуникации.
Насколько Малфред свирепствовал из-за того, что стал самкой, настолько же Джек… не обращал на это внимания. Для него это был все тот же каверзный снисходительный Малфред, не имеющий ни слабостей, ни изъянов. Джек восхищался его волчьей красотой, пушистой лиловой шерстью и особенно – очаровательными треугольными ушами, которые были несколько больше, чем у обычных волков, что делало облик Малфреда одновременно и грозным, и щемяще милым. Джек обожал лежать рядом с ним на траве и бережно грызть эти прелестные ушки, получая от этого какое-то неземное блаженное удовольствие. Малфред имел при этом очень благородный, терпеливо-отрешенный вид, и в целом картина получалась невероятно комичной и в то же время неслыханно красивой.
Таким образом, оба были вполне счастливы и даже не страдали особо из-за невозможности вернуться в любой момент к прежней жизни.
Незаметно и неумолимо две недели превратились в два месяца, разбавленные периодическими появлениями Кроу с их неопределенными заверениями относительно скорого завершения исследования, чего Малфред по-прежнему ждал, но уже без всякой злости и нетерпения. Его спокойствие, наверно, даже удивляло Джиффа и Риарки, но ему самому и Джеку это казалось вполне естественной, неизбежной и закономерной частью их совместного бытия.
Джек вообще не ждал новостей, вспоминал о них только из-за Малфреда и визитов Кроу, природа арханта была настолько родственной ему, что он мог остаться в ней хоть на всю жизнь, не испытывая при этом никакой неудовлетворенности. А поскольку ему удалось и Малфреда расположить к этой новой жизни, и они оба чувствовали себя превосходно, оснований унывать из-за ожидания у него не было ни малейших. Поэтому он жил фривольно и радостно, ни о чем не беспокоясь, пока по истечении двух месяцев с Малфредом не произошло что-то странное.
В какой-то момент он вдруг начал вести себя… нехарактерно своему обычному поведению. Вся его невозмутимость и расслабленная степенность вдруг резко куда-то исчезли, им на смену пришла несвойственная ему раздражительность, беспокойство и какая-то злобная бешеная нервозность. Теперь Джек не смел не то что уши ему грызть, но даже просто приближаться на расстояние вытянутой лапы. Малфред мог запросто толкнуть его со всей силищей или яростно укусить за плечо или шею. Ни в человеческом, ни в волчьем обличье Джек не видел его настолько агрессивным и неуправляемым, он как никогда походил на зверя, лишенного всякой разумной осознанности, ведомого лишь чистым беспощадным инстинктом. Похоже, он не мог с этим бороться, и это сильно пугало Джека, в особенности потому, что он понятия не имел, чем была вызвана эта зловещая перемена. Но, как оказалось, ничего зловещего или мистического в ней не было.
Спустя семь дней совершенно измотанный и подавленный Джек, задремавший под вечер на почтительном расстоянии от Малфреда, вдруг очнулся от того, что кто-то игриво и мягко покусывал его левое ухо. Открыв глаза, он увидел рядом Малфреда – с веселой добродушной мордой, блестящими озорными глазами и отсутствием всякой агрессии. У него даже хвост ходил из стороны в сторону от необъяснимого душевного подъема! А еще он пах так, что Джек и сам чуть не озверел от неудержимого восторга и какого-то совершенно дикого, непреодолимого… желания.
Пожалуй, в этот момент они оба были скорее зверями, чем людьми, хотя и продолжали в некоторой степени (совсем незначительной) осознавать происходящее разумом. Но это не имело значения.
Хотя Малфред, как правило, предпочитал доминировать, иногда, когда у Джека бывало соответствующее настроение, он более чем охотно отдавался ему, получая от этого особое, растапливающее душу наслаждение. Теперь же, когда сама его природа (пускай и временная) требовала власти над собой, он не видел ни единой причины бороться. Тем более что рядом с ним был не кто-то там, а Джек, которому он легко мог доверить не только тело, но и всю свою жизнь.
Такими безумными, дикими и счастливыми они не были еще никогда. Звериная близость была совсем другой: не хуже и не лучше, но… исключительной, странной, восхитительной. Удовольствие, которое она дарила, было грубым и одновременно чудовищно сильным, оно сминало тела и души в невообразимый ком пульсирующей энергии, которая, казалось, раскаляла даже землю вокруг них. Оба растворились в этих пугающих по своей силе эмоциях и ощущениях, над которыми властвовал неслыханный чувственный восторг и фантастическое единение слившихся в цельный узор взбудораженных душ.
То была поистине незабываемая ночь – сумасшедшая, яркая, ошалелая, написанная раскаленными чернилами неуправляемой страсти.
Еще около десяти дней Малфред оставался игривым, жадным до близости монстром с неистощимой энергией, что, как можно с легкостью догадаться, Джеку было отнюдь не в тягость… Они резвились, как малые дети, шутливо дрались, брызгались в озере, гнались друг за другом, валили на землю и… занимались уже не детскими, но едва ли менее приятными вещами. Это было прямо-таки непростительное блаженство.
Впрочем, когда эта веселая пора осталась позади, и Малфред постепенно стал возвращаться к своему обычному сдержанно-мягкому образу, не было испытано ни разочарования, ни грусти. Это был, несомненно, один из самых удивительных периодов в их жизни, но счастливы они были всегда, в любых телах и при любых обстоятельствах. Поэтому они легко и приятно вернулись к своим старым занятиям: охоте, беготне, совместным путешествиям и поискам чего-нибудь нового и необычного. А время между тем шло…
Когда спустя полгода сама Элегия нанесла им визит все с теми же сомнительно-обнадеживающими новостями, Малфред сделал нечто, что несказанно поразило Джека. Он попросил Элегию и близнецов не появляться больше в Диамондике до тех пор, пока он сам не призовет их. Объяснять он ничего не стал, но когда прошло еще несколько месяцев, Джек сам обо всем догадался.
У Малфреда теперь была миссия, которую он должен был привести к исполнению только в этой форме, форме зачарованной волчицы. Когда Джек осознал это, его охватило столько противоречивых эмоций, что ему стоило немалого труда справиться с таким наплывом. Он был и потрясен, и встревожен, и томительно счастлив. А еще он теперь так настойчиво опекал Малфреда, что тот, в конце концов, разозлился и хорошенько покусал его. Только тогда он образумился и стал вести себя по-прежнему.