Ветер за окном воет сильнее. Где-то снаружи падает черепица с грохотом.
— К князю отправляли гонцов? — перебиваю я.
Радослава кивает, её губы искривляются в горькой усмешке:
— Трое. На лучших конях. С охраной. — Пауза. — Никто не вернулся.
Я обмениваюсь взглядом с Мураном. В его глазах — то же понимание: Князь предал их. Как предаст и нас.
— Источник, — говорю я резко. — Ты знаешь, откуда он пришёл?
Радослава замирает. В её глазах мелькает что-то... странное. Страх? Признание?
— Старая часовня... — она шепчет. — На севере. Там... что-то изменилось.
Елисей резко поднимает голову:
— Врата?
Девушка вздрагивает, будто от удара.
— Ты... ты знаешь?
Но прежде, чем он успевает ответить, снаружи раздаётся звук, от которого кровь стынет в жилах.
Как тысяча вздохов одновременно.
Мгловей пришёл.
— К оружию! — мой голос режет тишину, как клинок.
Арбалет уже в руках, тетива натянута с привычным щелчком. Муран срывает с плеча топор, его лицо искажается в боевой гримасе. Елисей, бледный, но собранный, достает короткий клинок — дрожащие пальцы выдают его страх, но он твердо встает рядом.
Первый признак — песок.
Он просачивается сквозь щели под дверью, сквозь ставни, словно живой. Тонкие струйки серой пыли стелются по полу, собираясь в причудливые узоры.
Затем воздух начинает густеть.
— Защищаем девушку! — бросаю я, отступая к центру комнаты.
Тени рождаются из ничего.
Сначала — просто пятна на стенах. Потом они отделяются, обретая форму. Человеческие силуэты, но слишком вытянутые, с неестественно длинными пальцами. Их глаза — если это можно назвать глазами — пустые провалы, втягивающие свет.
Первая тень бросается на Мурана.
Он встречает ее топором — сталь проходит сквозь туманное тело, но не останавливает. Тень просачивается сквозь металл, ее пальцы впиваются в плечо воина.
— А-а-аргх! — Муран в бешенстве бьет снова, на этот раз тень разрывается, но не исчезает — просто собирается заново.
Сбоку Елисей отчаянно машет клинком, отгоняя другую тень. Его движения резкие, панические.
— Они не умирают! — кричит он, голос срывается.
Я целюсь в ближайшую тень — болт пролетает насквозь, оставляя лишь временную дыру.
Песок в воздухе становится гуще.
Дышать тяжело — каждый вдох обжигает легкие, как будто внутри раскаленные угли. Радослава прижалась к стене, ее глаза расширены от ужаса, но она не кричит — словно понимает, что это только привлечет их.
Муран падает на колено — его рука с топором дрожит, из раны на плече сочится черная жидкость.
— Держись! — ору я, перезаряжая арбалет.
И тут — перелом.
Туман вдруг режет луч света — где-то снаружи проглянуло солнце. Тени замирают, их формы начинают расплываться.
— Он уходит! — Елисей хрипит, вытирая пот со лба.
Песок оседает. Воздух очищается.
Но тишина после боя глухая, как перед грозой.
Я оглядываю своих:
Муран ранен, но еще в строю. Елисей держится, но в его глазах — паника, которую он пытается скрыть.
Радослава не ранена, но ее лицо — маска ужаса.
— В лагерь. Быстро, — приказываю я, подхватывая Мурана под руку.
Он кряхтит, но идет.
Елисей берет Радославу за руку — она не сопротивляется.
Мы выходим на улицу. Город пуст. Но теперь мы знаем — Мгловей вернется. И следующая встреча будет хуже.
Я провёл рукой по лицу, смахивая пыль после боя. Возвращение прошло без происшествий, но отсутствие Артёма в лагере заставляло меня нервничать.
– Где он? — пробормотал я себе под нос, оглядывая лагерь.
– Мы сказали, что скоро вернёмся, он должен был дожидаться нас, – сказал Елисей, но я заметил в его взгляде беспокойство.
Он что-то от меня скрывает. Я знаю. Нужно будет выбрать удобный момент и вывести его на разговор, но это позже. Сейчас есть дела поважнее.
– Радослава, — обратился я к девушке, — останься с Елисеем. Муран и я пойдём за припасами. До темноты осталось мало времени.
Муран, мой верный спутник, уже ждал у края лагеря, постукивая ножнами своего меча по сапогу.
– Ну что, старина, в какой стороне будем искать? — спросил он, когда я подошёл.
– Вон там, — я указал на группу полуразрушенных домов на окраине, — в таких местах обычно остаются запасы.
Мы двинулись в путь, осторожно ступая по разбитой дороге. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Первый дом оказался полностью разграбленным — только битая посуда да обрывки ткани.