— Ты знаешь, кто здесь жил? — Он обратился ко мне. Голос Варека был хрипловатый, но не от старости — скорее от того, что его давно разучили говорить. — Этот дом принадлежал роду Ванрель. Они были из самых чистокровных. Жестоких. Их дети носили цепи на шее, как украшения. А тех, кто служил им, называли не по имени, а по номеру.
Я сглотнула. Кто-то из других хмыкнул, но никто не перебил. Он продолжал:
— В одно полнолуние, почти двадцать лет назад, кто-то ворвался сюда. Всех убили. До последнего. Без пощады, даже младенцев. — Он склонил голову в сторону полуобвалившегося балкона. — Говорят, кровь лилась вниз, словно водопад, и вся трава в саду почернела за одну ночь.
— И это сделал кто-то из ваших? — не выдержала я. Слова сорвались быстрее, чем я успела их обдумать. Варен повернулся ко мне впервые за весь путь. В его глазах отражалась та самая ночь — старая, злая, молчаливая.
— Нет, — сказал он. — Это сделали не мы. Но, конечно, так не скажут. Они обвинили одного из Сумеречных — калеку-старика, который даже охотиться сам не мог. Он просто проходил мимо в ту ночь, собирал ягоды. Его притащили к Совету, обвинили, даже не дав сказать ни слова. Сожгли.
— Не пощадили? — прошептала я.
— Конечно. Им нравится сжигать. — Варен стиснул зубы. — Мы даже не знали, что он исчез, пока не нашли пепел. Он не был нужен никому.
Слова падали, как капли на холодный камень. Медленно, настойчиво, вгрызаясь в мою уверенность. Я была рождена среди таких, как Ванрель. В коридорах, где молчание — роскошь, а кровь — товар. Я слишком хорошо знала, что история Варена могла быть правдой.
— Почему ты рассказываешь это мне? — спросила я.
— Потому что ты решила быть с нами. — Варек шагнул ближе к порогу, ступив в полусгнившую траву. — И если хочешь сжечь их мир — сначала пойми, что они сожгли в нас.
Мы молчали. Даже ветер, казалось, затаился. Луна вышла из-за облаков, выхватывая из тьмы силуэты: трещины на фасаде, обвалившийся фронтон, заросшие дорожки. И в этом свете я увидела, как кто-то из ребят — кажется это был Скар — оскалился. Его губы разошлись, обнажив клыки. Не наигранно. Не ради угрозы. Просто как инстинкт.
— Ты боишься? — тихо спросил он, не отводя взгляда.
— Уже нет, — ответила я.
Потому что в этот момент я поняла: страх — это роскошь, которую мы оставляем за воротами прошлого. Здесь его никто не носит. Здесь его выжгли вместе с именами.
Элиан кивнул — мы двинулись вперёд, пересекли старую каменную ограду. Она хрустнула под ногой Эши, будто предостерегала. Или приглашала.
Когда мы вошли в тень поместья, внутри будто что-то затаилось. Старый дом дышал. Дышал сквозь руины, сквозь паутину, сквозь запах прошлого. И это дыхание было холодным, долгим, чужим.
Но я не остановилась. Потому что в эту ночь — я выбрала шагнуть в его пасть.
Воздух внутри был тяжёлым, как будто даже годы не могли до конца выветрить всё, что здесь произошло. Запах пыли, гнили и чего-то иного — едва уловимого, медного, почти сладкого. То, что пряталось в стенах. В воспоминаниях. В крови.
Мы вошли цепочкой. Ни один из фонарей не был зажжён — лишь свет луны скользил сквозь выбитые стёкла, рассыпаясь на гнилых досках. Под ногами хрустели обломки: дерево, стекло, возможно, кость.
— Осторожно. Второй этаж прогнил, — сказал Элиан, когда мы миновали прихожую. Его голос звучал почти приглушённо, будто сам боялся потревожить то, что здесь осталось.
Я провела ладонью по стене. Шёлк обоев давно истлел, но под пальцами ощущался рельеф — узор, словно выцарапанный когтями. Серебряные метки. Гербы. Чужая гордость.
— Мы ищем личные вещи. Письма. Документы. — Скар говорил тише обычного. — Всё, что могли не сжечь. Это поместье бросили в спешке. Значит, что-то осталось.
— И что мы с этим сделаем? — спросила я. — Разошлём по голубиной почте?
— Иногда правда — самое сильное оружие. Даже если её читают на обрывке ткани.
Мы разделились. Эша пошла по длинному коридору, откуда струился тонкий свет. Элиан и Скар свернули к лестнице, осторожно проверяя ступени. Я осталась с Вареком. Он жестом указал на старую гостиную.
Дверь заскрипела, когда я толкнула её. Внутри всё замерло — словно кто-то в последний момент вдохнул и не выдохнул. Пыль висела в воздухе, не падая. Часы на стене остановились, стрелка застывшая между секундами.
На полу валялась сломанная детская игрушка — деревянный волчок, расколовшийся пополам. У камина — кресло с вытертой обивкой. И тень на стене, неровная, похожая на силуэт человека, оставшийся после пожара. Или после чего-то похуже.