— Это место помнит, — сказал Варек почти беззвучно. — Ты чувствуешь?
Я кивнула. Почва под ногами отзывалась гулом. Как будто само пространство было натянуто — струна, тронутый нерв.
Мы начали осмотр. Я нашла ящик, заваленный тканью, и, откинув его, наткнулась на письмо. Почерк был тонкий, аккуратный. «Господину Ванрелю. Срочно. По поводу последней вылазки.»
Я передала его Вареку. Он прочитал — и губы его чуть дрогнули.
— Это может быть тем, что нужно.
Скрип. Кто-то двигался в другой комнате. Тихие шаги, но не наши. Я напряглась, сжала пальцы.
— Это не из наших? — прошептала я.
Варек прислушался. Его зрачки вытянулись — он ощущал лучше, чем я. Через мгновение он покачал головой.
— Может быть, крысы. Или не только крысы.
Где-то наверху резко хлопнула дверь. Мы вздрогнули оба. И в этой тишине стало ясно — поместье не пустует. По крайней мере, не совсем.
Элиан появился в дверях.
— Мы заканчиваем. Нашли достаточно. Пора уходить.
Но я всё ещё смотрела наверх, туда, где только что прошёл шорох.
— Там что-то есть, — сказала я.
Элиан подошёл ближе, взгляд стал жёстче.
— И если есть — ты не хочешь с этим встречаться. Не сегодня. Мы здесь не за этим.
Я медленно отступила. Шорохов больше не было. Только ветер, скользящий сквозь стены, как призрак.
Когда мы выходили, Варек обернулся.
— Здесь осталась память. Слишком злая, чтобы исчезнуть. Когда-нибудь мы вернёмся и вытащим её на свет.
Я не знала — говорил ли он со мной, с домом или с собой. Но шагала рядом. И не оборачивалась.
Ночь становилась гуще. Мир за воротами оживал другими законами. Я чувствовала, как что-то менялось во мне — с каждым шагом. Не только в одежде. Не только в голосе.
Сумеречная — это не роль. Это взгляд. Это выбор.
И он теперь был сделан.
Мы шли молча. Земля под ногами ещё хранила в себе жар ночного зноя, но воздух успел остыть, и теперь казался слишком хрупким, словно треснет, если заговорить вслух. Мрак уже не давил — он будто впитывался в кожу, становился частью нас. Ни один из Сумрачных не говорил — тишина была привычным спутником.
Кто-то шёл сбоку, кто-то сзади, Элиан вёл группу вперёд. Я ощущала тепло его присутствия даже на расстоянии — и почему-то это придавало спокойствие. Мы уходили прочь от проклятого места, но не от того, что в нём пробудилось. Оно, как и пыль, осело в нас, незримо.
Никто не стал спрашивать, что мы нашли. Пока. Я и сама толком не поняла, зачем тогда, почти на бегу, подняла с пола эту заколку — ржавую, с треснутым краем, но с отчётливо проступающим серебряным гербом. Один из тех, что больше не используют — их давно вычеркнули из родословных книг после скандала с этим домом. Сейчас она жгла сквозь ткань кармана, как напоминание. Или как предостережение.
— Что думаете? — тихо спросила я, догоняя ребят.
— Если это докажет, что убитые были не такими невинными, как все считают… — ответила Эша, — у нас появится рычаг. По крайней мере, что-то, с чего можно начать.
— А если ничего не докажет?
Она смерила меня насмешливым взглядом:
— Тогда у тебя останется красивая заколка и история, которую никто не захочет слушать.
Я сжала кулак в кармане.
— Тихо, — шипя сказал Элиан. Он поднял руку.
Мы остановились. Где-то впереди, среди кустов, заплясали багровые отсветы. Сначала я подумала, что это отблески костра в лагере… но они двигались.
— Что это? — выдохнул Скар.
— Патруль, — коротко ответил Элиан. — Серебряные. Их ночные дозоры. Мы не должны попадаться им на глаза.
— Они как дозорные Сумеречных? — спросила я, глядя, как отблески становятся ближе.
— Нет, — процедил он. — Наши хотя бы стараются не рвать без причины. Эти — без «деликатности». Если повезёт, просто оглушат. Если нет — могут пытать. Или убить. Иногда просто — ради вкуса крови.
Эша стиснула челюсть. Варен уже отступал в тень.
— Уходим, — скомандовал Элиан. — Быстро, но тихо.
Мы двинулись в сторону леса. Шаг за шагом, будто тени — без звука, без слов. Кто-то уже ловко взобрался на нижние ветви. Скар был позади, и я обернулась проверить — и в этот момент раздалось хруст.
Звук был громкий, резкий — слишком живой для ночи. Скар, сгорбившись, стоял посреди травы и смотрел под ноги. Там торчало что-то блестящее — обломок стеклянной лампы с бронзовой окантовкой.