На длинной полке стояли анатомические зарисовки: строение тела оборотня, распахнутая грудная клетка, синие вены, свёрнутые в руны. Дальше — портреты. Потускневшие, выцветшие, но с узнаваемыми чертами — строгие лица, высокие скулы, глаза, в которых теплилось что-то дикое. Вампиры. Сумеречные, как я поняла. Может, его семья. Или друзья, что давно сгинули.
Растений было много — поношенные деревянные ящики, увешанные травами: шептало, кровоцвет, сверкающая синяя нертия, которую использовали для отслеживания ран. Один из горшков стоял на подоконнике, и в нём что-то медленно, лениво шевелилось — невидимая тень, будто растение дышит.
— Присаживайся, — сказал Харрен, указав на шатающийся табурет с перекошенной ножкой.
Я взглянула на него, но не двинулась. Стояла.
— Не люблю, когда подо мной качается земля, — отозвалась я и он усмехнулся.
А затем подошёл к старому сундуку, достал что-то, завернутое в тонкую кожу. Движения его были неспешными, почти священными. В молчании он развернул свёрток — и я увидела кинжал.
Он был узкий, с лезвием, вытянутым, как змеиный язык. Рукоять — из чёрного обсидиана, украшенного узором, в который можно было вглядеться на века: петляющая кровь, глаза без зрачков, сломанные крылья. Символы Дома Ворона. И не только.
— Это принадлежало твоему брату, — сказал Харрен. — Он приходил ко мне за несколько дней до того, как… всё случилось.
Я не ответила. В груди всё стянулось. Имя брата я не произносила давно. Даже мысленно. Он всегда был чем-то потаённым. Тайной, которую никто не обсуждал.
— Авель, — сказал Харрен, будто прочёл мои мысли. — Его звали Авель, верно?
Я кивнула.
— Он не был на стороне Дома Ворона, — продолжил старик. — Я знал это ещё до того, как он появился у моего порога. Он был… раздираем. Тьма внутри него не была тем, что питается смертью. Она искала смысл. Понимание. Он просил, чтобы я сохранил это. Не сказал, кому — только «ей». Я думал — мне, может быть. Или Илайре. Но теперь вижу.
Он протянул мне кинжал. Я взяла его. Холод металла пронзил ладонь, как игла — будто сама сталь узнала меня.
— Почему ты хранил это всё это время? — спросила я.
Харрен отвёл взгляд. Его лицо было похоже на пергамент, покрытый трещинами, полустёртыми словами.
— Я ждал, пока кто-то осмелится спросить. Пока кто-то вспомнит.
Мы стояли молча. Он — старик, несущий память. Я — дочь рода, который распался на осколки. Между нами лежала смерть. Но в ней — и начало.
— Спасибо, — сказала я, тихо.
И вышла, оставив за спиной шепчущую хижину, полную забытых голосов.
Снаружи ночь уже опустилась на лагерь. Воздух был прохладным, и небо — ясным, как гладь воды. Я посмотрела на кинжал. Он был странно лёгким. Как воспоминание. Или как обещание.
Теперь всё менялось.
И с этого момента — у меня было оружие.
Я спрятала кинжал под складками платья, ощущая холод металла у бедра — он будто врезался в мою кожу, напоминая, что теперь я больше не только наблюдатель. Каждый шаг отныне — шаг с лезвием. Лезвием, что несёт в себе не просто защиту, но память. И кровь.
Костры начали пылать, вычёрчивая тени, и я направилась к центральному — туда, где уже собирались люди, чтобы делить ужин и молчание, истории и взгляд в пламя.
Но едва я сделала пару шагов, как замерла.
На границе сумерек, между двумя тёмными хижинами, застыл чёрный силуэт. Ворон.
Он не каркал. Не двигался. Просто смотрел. Чёрные глаза — глубже ночи, без единой отсветки. Не блестели — пылали беззвучной разумной тьмой. Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Это не был обычный ворон. Не тот, что сидит на эмблемах Дома Ворона с разинутым клювом и вычурной позолоченной окантовкой. Этот был настоящий. Тот, что знал смерть. Тот, что пролетел над полем резни, а не с позолоченного витража в зале Совета.
Он качнулся на лапах, чуть склонив голову, будто изучал меня. Узнавал. Или ждал.
Между нами повисло безмолвие, тягучее и вибрирующее, как паутина перед ударом ветра. Я сделала шаг — не вперёд, а вбок, проверяя, двинется ли он. Ворон дернулся, взмахнул крыльями и в беззвучном порыве поднялся над землёй. Его тень скользнула над лагерем, и уже через секунду он был надо мной — и что-то упало в пыль прямо у моих ног.