— Спасибо, — сказала я. — За правду. За риск. За то, что позвал.
Он чуть поклонился. И его голос был мягким, когда он ответил:
— Иди с миром, Селена. Но не позволяй этому миру заставить тебя молчать.
Мы вышли из пещеры в предрассветную тишину. Лес уже начал менять цвет. Он был не тёмным и не светлым. Цветом перехода. Цветом между ложью и правдой.
И в этом цвете я шагала — рядом с Элианом, который не сказал ни слова, но был рядом.
И этого — было достаточно.
***
Мы шли в тишине.
Лес вокруг был не таким, каким был ночью. Он ещё не стал дневным — но уже перестал быть ночным. Всё, что было мраком и таинством, становилось хрупким, просвеченным изнутри. Как стекло, за которым прячется утро.
Но внутри меня всё было наоборот. Чем светлее становилось снаружи, тем гуще становились мои мысли. Цепкие, вязкие, как смола. Липли к коже, к сердцу, к дыханию.
Элиан шёл рядом, как всегда чуть впереди, будто инстинктивно беря на себя роль щита. Время от времени он бросал на меня взгляды — острые, колющие, будто пытался угадать, о чём я думаю. Я не давала ему повода.
— Ты молчишь, — наконец сказал он. — Ты ведь понимаешь, что всё это может стать началом чего-то куда большего, чем ты ожидала.
Я кивнула, чуть отставая, чтобы не встречаться с ним глазами.
— Понимаю, — ответила тихо. — Потому и иду.
Он не стал спорить. Только замедлил шаг, сравнялся со мной.
— Я знаю, ты сильнее, чем хочешь признать. Но всё равно думаю — ты не должна идти одна.
Я улыбнулась краем губ, почти ласково, как делают те, кто заранее знает, что обманет.
— Ты ведь уже здесь. Я не одна.
Он хмыкнул, не уловив подвоха. А я продолжала держать маску. Ветер мягко трепал волосы, и в этой кажущейся обычности мне легче было прятать то, что рождалось в тишине моего сознания.
Пока он говорил о Лейре, о вороне, о том, что нам стоит всё взвесить, я собирала по кусочкам путь, по которому пойду. Одна. Без него.
Вернувшись в лагерь, я скажу, что устала. Что мне нужно побыть одной. А потом — когда все разойдутся, когда наступит самый глубокий час, тот, что не знает свидетелей, — я выскользну из хижины. Карта уже у меня. Кинжал — в тайном кармане. Осталось только избавиться от его присутствия. От взгляда, который — я это уже знаю — может остановить меня.
Мы поднялись на низкий холм, поросший сухой травой, и перед нами вспыхнули первые костры лагеря — золотые огни в глубине тьмы, как маяки среди зыбкого мира. Я остановилась, чуть обернулась и впервые за весь путь посмотрела на него по-настоящему. Словно запоминала. Не просто черты, а саму суть.
Тёмные волосы, спутанные ветром и ночной влагой, местами слиплись от росы и ложились тяжёлыми прядями на скулы. Они больше не казались ровными, приглаженными, как в свете шатра — сейчас они дышали дикой свободой и чем-то почти первобытным. Лицо в полумраке казалось вырезанным из тени: чёткое, тревожное, с упрямой линией рта и взглядом, который не отпускал.
Глаза… Они будто искали во мне не ответы, а намерения. Не тревогу — а убеждённость. Они следили за каждым моим шагом, как за дрожью в натянутой струне, словно уже знали, что я стою на границе. И всё же — в этих глазах не было предчувствия того, что я действительно уйду без него. Не возьму с собой. Не позволю идти рядом.
Он смотрел так, будто верил: я ещё передумаю. Словно надеялся, что сам того не зная, станет для меня якорем.
Но я уже разрезала верёвку, связывавшую нас. Мысленно. Тихо. Необратимо.
— Спасибо, — сказала я. Просто. Без прелюдий.
Он нахмурился, остановился. — За что?
Я пожала плечами, уходя вперёд. — За то, что пошёл за мной. За то, что… не пытаешься держать меня в клетке.
Это была полуправда. А значит — хорошая ложь.
Он не стал спрашивать больше. Просто пошёл рядом, ближе, чем раньше. Почти касаясь плеча. Я чувствовала: если скажу хоть слово — он последует. До конца. И погибнет.
Но я не дам ему такой возможности.
Никогда.
Глава 7. Завеса тайны.
Южная Стена осталась за спиной.
Я стояла на тропе, давно покинутой солнечным светом, даже несмотря на то, что день ещё не коснулся своего заката. Здесь, за пределами лагеря, мир будто существовал в собственном времени — и он знал, что я не должна была вернуться.
На мне было то платье, которое я выбрала не разумом, а чем-то другим. Инстинктом, магией, упрямством — не знаю. Оно обнимало моё тело, будто ткань помнила каждое движение моей крови. Черное, как лунная тень на запекшейся земле, с длинными прозрачными рукавами, что плавно тянулись позади, цепляясь за воздух, будто за воспоминания. Вырез был глубоким, как рана, и в нём отражалась не смелость — обречённость. По лифу — тонкая вышивка, будто сплетённая из чёрного пепла. Каждый стежок — как завет, выжженный в память.