С каждым витком тропы, с каждым поворотом я начинала понимать, куда мы движемся. Слишком знакомо. Слишком… намеренно.
Но я не сказала ни слова.
Я просто шла рядом с ним, чувствуя, как с каждым часом становится всё труднее не спрашивать: почему ты ведёшь нас туда?
Скар и Амала шагали чуть впереди, переговариваясь глухо, вполголоса. Лилит шла с Кристофером — тот всё время поглядывал на бинты, которыми были перетянуты плечо и шея Эши. Варек был где-то позади, рядом с Калией, они не разговаривали, но я видела: он всё ещё оборачивался, будто ждал чего-то. Или кого-то.
Мы все были уставшими. Израненными. Обожжёнными недоверием и чужими взглядами. Но мы всё ещё шли.
Элиан остановился у обломанного дерева. Его рука легла на шершавую кору, и я заметила на мгновение: он колебался. Почти незаметно — как колеблется ветер перед бурей.
— Мы почти пришли, — сказал он.
— Ты ведёшь нас к нему, — тихо сказала я. Не вопрос. Не обвинение. Просто истина, названная вслух.
Он не ответил. Только взглянул на меня — взглядом, в котором было меньше стали, чем обычно. И больше — решимости.
Я не знала, что нас ждёт. Не знала, как Лейр примет нас, и не была уверена, что он вообще ещё жив.
Но я знала одно: назад пути уже нет.
Мы были больше, чем беженцы. Больше, чем изгнанники.
Мы были те, кто выбрал видеть.
И даже если впереди был мрак — в этот раз мы шли в него не в одиночку.
Лейр принял нас без единого вопроса. Без пауз, без вздохов. Будто ждал.
Он стоял у входа в пещеру, обвитый плащом, серым, как камень, но с глазами, в которых всё ещё плескалось что-то живое, острое, способное разглядеть суть с первого взгляда. Роан, его ворон, восседал на выступе рядом и, завидев нас, каркнул — глухо и, как ни странно, довольным тоном, будто давал знак: всё идёт по плану.
Когда Лейр увидел Элиана — того, кто до последнего не вошёл, стоял в стороне, будто не решаясь переступить порог, — в его глазах промелькнула особая, почти неуловимая теплота. Он медленно подошёл и без слов постучал ему по плечу. Мягко. Почти с отцовской бережностью.
Элиан не ответил. Но чуть кивнул, глаза его потемнели, а дыхание стало ровнее. Я не стала вмешиваться. Это было что-то их — закрытое, будто связанное незримой нитью, которую я пока не понимала.
Пока Кристофер аккуратно зашивал нам раны — ловко, точно, будто его руки помнили, что значит чужая боль, — Калия подавала ему бинты, травы и что-то шептала, то ли себе, то ли клыкам. Её глаза светились в темноте, и в этом свете не было страха.
Лейр вместе с Александром и Лилит возились у каменного очага. Там уже потрескивали дрова — хворост, собранный с южной стороны пещеры, сухой и шершавый, как прошлое. Я видела, как Лейр подкидывает щепу и что-то негромко говорит Лилит — та смеётся коротко, сдержанно, но искренне.
Мне обвили плечо бинтом, пахнущим полынью и пеплом, и отпустили, как раненую птицу — на миг оставив наедине с болью и усталостью. Но я не пошла к огню. Не села рядом с остальными. Я пошла туда, где был он.
Элиан сидел чуть в стороне, ближе к склону, спиной к пламени, лицом к темноте. Его плащ был расстёгнут, рана на шее закрыта свежей повязкой. Он держал в руках сухую ветку и, казалось, даже не замечал, как ломает её медленно, в такт дыханию.
— Как ты? — спросила я негромко.
Он поднял взгляд, не сразу.
— Лучше, чем был. Хуже, чем буду, — сказал он тихо. В голосе его не было иронии. Только выдох — словно ответ не для меня, а для самого себя.
Я опустилась рядом. Молчание зависло между нами — не неловкое, нет. Скорее… узнающее. Как будто этот вечер, это пламя и наши рваные дыхания уже были когда-то. В прошлом, которое мы забыли, но которое не забыло нас.
Я посмотрела в сторону, где Лейр поправлял огонь, подбрасывая щепу.
— Он не удивился, что ты пришёл, — сказала я. — Ни словом, ни взглядом.
— Он редко удивляется, — отозвался Элиан, глядя туда же. — И, думаю, он знал, что я приду. Даже если сам я — нет.
— Между вами что-то есть? — осторожно спросила я. — Старая история?
Он на миг замолчал. Не отвернулся, но в глазах будто вспыхнула тень.
— Ты спрашивала про Лейра, — наконец сказал он. Голос был ровный, будто он заранее приготовил его таким. Но я видела, как напряжена его челюсть, как медленно сжимались пальцы. — Он… мой отец.