Он подошёл не спеша, почти лениво, так и не отрывая от неё взгляда. За окном стало ещё темней, когда Дарк, наконец, снял с невесты накидку. Лёгкая ткань с шелестом слетела к полу. Начав возиться со шнуровкой, он вдруг заметил, что Рена дрожит. Боится или же как и он, не может совладать со своими инстинктами? Дарк хмыкнул и, резко рванув за рукав, оголил невесте плечо.
— Скажи, — прошептал он, касаясь чешуйчатого предплечья. Жар горячей удушающей волной растекался от кончиков пальцев по всему телу. — Ему это тоже нравилось?
Дарк и сам не знал, что хотел услышать в ответ на свою очередную провокацию, но Рена продолжала хранить молчание. Её дрожь усилилась, когда Дарк прикоснулся к её плечу губами. Чешуя была невероятно приятной, гладкой и чуть трепетала от его дыхания. Близость туманила рассудок. Дарк уже и не помнил, как стянул с невесты второй рукав и стащил лиф. Рена беспомощно попыталась закрыться, скрестив руки на груди. Мелкая дрожь переросла в явную судорогу, что удивляло. «Может, с зельем что-то не так?» — подумал Дарк, ища объяснения странностям у невесты. Но, высвобождая Рену от юбок, он вдруг ощутил стойкое дежа вю. Её поведение было не таким уж странным, если предположить… «Да быть не может!» — Дарк решительно отмёл возникшую было мысль, но та настойчиво возвращалась. Рену продолжало трясти, и она неловко пыталась прикрыться. Почти как Эрмира в их первую брачную ночь! Разве что вторая жена так отчаянно не дрожала.
— Эй! — Дарк схватил Рену за подбородок и притянул к себе. Он впился взглядом в её горящие глаза, словно надеялся прочитать в них ответ. — Ты что с ним не спала?
Рена испуганно мотнула головой.
— Не лги мне, я ведь всё равно узнаю! — свирепо процедил Дарк, но ответ ему был уже не нужен. В горящих глазах не было и тени лукавства. Какой же он глупец!
«Моя! Только моя!» — внутри всё ликовало. Дарк не мог оторвать взгляда, видя, как меркнет и скукоживается, словно уползающая змея, золотистый блеск из её глаз. Он победил, забрал её у всех: у эльфа, у Полоза, даже у демонов!
— Никогда. Никому. Не отдам! — прошептал он, запечатывая своё обещание страстным поцелуем.
Эпилог
«И всё-таки глупое предсказание сбылось», — неохотно признавал Виргуэль, глядя на своё новое грузное тело в отражении кристально-чистого озера. Король драконов действительно получил бессмертие. Виргуэль больше не был отдельной самостоятельной личностью, он был частью того, что являлось О'даром. Вот только под этим именем и телом скрывался не только его отец, а несколько сотен драконов.
Когда-то только старейшины, мудрейшие из драконов, умирая, отдавали свои сердца, а вместе с ними и память, дабы потомки могли сохранить и приумножить накопленные знания. Это было величайшей честью и большой ответственностью, всё-таки не каждый дракон становился старейшиной. Виргуэль читал об этом ритуале в старых полуистлевших свитках, что достались ему от прежнего шамана, и сетовал на то, что коварные ящеры так небрежно относились к письменности. Теперь-то он отлично понимал, почему все драконьи книги, какие удавалось раздобыть, касались лишь сказок, да пророчеств. Прихотливую, затейливую речь всегда было легко трактовать в угоду случаю, а драконы предпочитали изъясняться предельно прямо. Чужая память не допускала недомолвок и разночтений. Виргуэль просто знал. Знал абсолютно всё о своих предшественниках, а они всё знали о нём. Было в этом что-то неправильное, искажённое. Память угодливо подсказывала ему, что раньше драконы получали только знания, а не оказывались пленниками чужого тела. А иногда и не только тела. Порой Виргуэль с трудом осознавал себя. Кто он? В кого превратился? Что это за многоголосая химера?
— Виргуэль! Виргуэль! — повторял он, как заклинание, и оно придавало ему сил. Нередко собственное имя было единственным, что помогало не сойти с ума, не потеряться в бесконечных личностях. Бывало даже он забывал, что это именно его имя, и просто цеплялся за него, как заплутавший корабль во время шторма придерживался света далёкого маяка. Ему только предстояло их всех подчинить себе, но пока его с лёгкостью уносило по волнам чужой памяти. Уж слишком многое он хотел узнать, спросить, понять, осознать, почувствовать и ощутить. Искушение было невероятно велико, чтобы ему не поддаться. На сердце ещё не зажила рана, что разбередил танец нагской Жрицы. Виргуэль, как и любой ребёнок, которого жизнь лишила возможности расти бок о бок со своими родителями, всё ещё жаждал узнать о них как можно больше, хотя и опасался этой правды. Он боялся разочарования, но понимал, что без этого никак не обойдётся. Его отцу, в отличие от матери, ничего не удастся утаить, ведь, как ни крути, от самого себя не уйти. И всё же Виргуэль с большой осторожностью отнёсся к близкому знакомству.
Его отец всегда считал себя исключительной личностью. Подавляя себе глупое желание высокомерно закинуть к небесам голову, Виргуэль признавал, что Дархинэль был ещё тем гордецом и честолюбивцем. Уже с детства тот частенько нарушал правила и вообще вёл себя довольно заносчиво, но из-за его невероятных способностей ему всегда и всё прощалось. Маленькому гению, что мог с лёгкостью решать до сотни задач одновременно, при этом совсем не напрягаясь, прочили большое будущее, потому не было ничего удивительного в том, что Дархинэль вырос настоящим смутьяном. Виргуэль с иронией взирал на юность отца, и на то, как драконы легкомысленно взрастили своими же лапами себе врага. Если шалости малыша вызывали у окружающих лишь снисходительную улыбку, то бунты дракона-подростка заслуживали лишь порицания и наказаний. Вот только привыкший к похвалам и ощущению собственной важности Дархинэль и не думал послушно подчиняться и подстраиваться под закостеневший мир взрослых. Он продолжал делать всё так, как считал нужным, и вскоре, как это всегда бывает среди молодых, такое поведение привлекло к нему внимание сверстников. Ум и нахальство помогли завоевать авторитет и обзавестись собственной шайкой, которая росла день ото дня, а в один прекрасный момент перестала быть просто сборищем бунтующих подростков, и превратилась в своеобразный клан с ярким и весьма амбициозным лидером.
Виргуэль подмечал, что отец был слишком прямолинеен и спесив, ему явно не хватало драконьих хитрости и коварства, хотя вокруг него вечно крутились какие-то подозрительные личности. А ещё порхала стайка восхищённых и влюблённых юных дракониц, но Дархинэль не был бы собой, если бы выбрал в пару кого-то обычного.
Он впервые увидел Дэймиду на вершине горы, что разделяла деревню волшебников от земель драконов. Его привлекли её длинные красные волосы. Горный ветер весело трепал их, отчего волшебница издали напоминала воткнутый в землю факел. Это показалось Дархинэлю довольно забавным, но он уже подумывал повернуть назад, всё-таки его привела сюда охота, а не интерес к людям, когда краем глаза заметил начавшиеся преображение. Спустя миг, на горе стояла его копия. Это настолько потрясло Дархинэля, что он позабыл о голодном желудке и направился к новой знакомой. Конечно, в ту пору о способностях волшебников менять облик было широко известно, правда, далеко не каждому это удавалось, и уж тем более не многим доводилось так филигранно повторять чужие черты, как Дэймиде. И Дархинэль дар волшебницы оценил весьма и весьма высоко. Тогда он рассудил, что ему бы не повредил личный двойник, потому и снизошёл до человека.
Мысли о матери всё ещё вызывали неосознанную тоску. Порой Виргуэлю даже хотелось вырвать часть своих воспоминаний и расправиться с ними, так чтобы и мельчайшей пылинки от них не осталось. Пусть бы он лучше и дальше заблуждался на её счёт, и мечтал отомстить за того, кто даже не был его отцом. Руэдхи. Сколько раз он говорил Дэймиде, что драконья любовь отличается от человеческой и потому неизбежно принесёт лишь боль. И насколько же эти слова оказались истинны! Сейчас, когда Виргуэлю открылись все драконьи чувства, он мог лишь позавидовать прозорливости Руэдхи. Драконы действительно любили иначе. Привыкшие к телепатии, они умели сливаться друг с другом сознаниями, что позволяло сложившимся парам превращаться в нечто единое и неделимое. Отношения же Дархинэля и Дэймиды изначально были ущербны. Он без труда читал её мысли, тогда как ей частенько не удавалось понять чисто драконьих образов. И всё же, Дархинэль действительно её любил, что, правда, не исключало того факта, что то был очередной вызов устоявшемуся миру. Вот только если прочие выходки ещё терпели, то столь грубое нарушение табу не осталось без внимания. Дархинэля вызвали на совет старейшин. К тому времени Дэймида уже была беременна и потому не могла менять облик, и ей пришлось остаться. Что оставлять волшебницу одну опасно, не подумал никто!