Вика сняла свои очки. Это я увидела, когда она повернулась ко мне лицом, когда заметила, что я уже очнулась. Светлые волосы она распустила, и без обычной укладки стало понятно, что волосы ее поредели. Должно быть, хвосты и косички – накладные обманки. Ну хотя бы наполовину. Очки скрывали морщинки вокруг глаз, а вечная улыбка не давала заметить поплывший овал лица, отпечатки живой мимики на коже. Только в этом неприятном свете я поняла: нет, ей никак не может быть двадцать. Когда там были совершены первые убийства омег на этой земле? Двадцать лет назад, тридцать? Весь ее образ – тщательно продуманное представление. И очки, и инфантильный стиль: всё служило какой-то цели.
– И что... Сколько тебе все же лет? – спросила я, заметив, что сумасшедшая мне улыбнулась.
– Неприличный вопрос. Но ваше поколение в целом воспитано весьма скверно, – ее голос звучал иначе, куда грубее и суше. – Мои ровесники не проявили должной старательности.
– Ты – последняя, кто может журить народ за дрянное воспитание, знаешь? Или в твое время все свои личные проблемы решали на ножах?
– Да, – пожала плечами Вика. – Девяностые, – она закатила глаза. – Но мы сейчас не об этом...
– Ты ведь не перерезала мне горло во сне, – я оглянулась по сторонам, будто ища поддержки. – Значит, все же хотела что-то сказать напоследок, – или сделать, но об этом думать не хотелось.
Теперь сложно было понять, что в ее речах было правдой, а что – частью этого образа. За спиной Вики стоял небольшой пыльный столик, а на нем лежали инструменты. Новенькая блестящая пила, несколько ножей с разного вида рукоятками, тонкие щипцы для неизвестных целей. Надеюсь, что она не собирается вырывать мне зубы. Вика шагнула вперёд, и в одной ее руке я увидела маленький ножик, в другой – два тонких стеклышка для сбора проб. Едва я успела понять, что происходит, как она зашла мне за спину, взяла в руки одну из моих ладоней и уколола мой палец.
Больно. Но, пожалуй, не так, чтобы начать волноваться. Пила настораживала меня куда сильнее, чем ножи. Остальные жертвы маньячки остались целыми. Насколько я могла судить, Вика убивала их быстро. Не из желания помучить, а просто ради самой смерти. Помню, что перед тем, как опоить меня до отключки, она бросила что-то вроде: «без вас мир станет лучше», но что она имела против омег? Разве альфа-гормоны не должны были заставлять ее защищать нас? Ну, по мере возможности...
Альфы часто увечили нас в порыве страсти, из желания заставить действовать иначе, прогнуть под себя. Но целенаправленное убийство омеги – что-то новенькое для этого вида. Обычно сама кровь не дает им возможности нас погубить. Древний инстинкт, властвующий над человеком.
– И для чего тебе это? – я не могла обернуться и посмотреть.
– Собираю материал для дальнейшего исследования. Ты же тоже – учёный. Должна меня понять.
– Так значит, ты – настоящий биолог...
– Настоящий. И диплом, и ученая степень, и моя докторская работа, написанная и защищенная с десяток лет назад. Подделана только моя биография, – похвастались она. – Ты права, Вася, я оставила тебя живой не просто так.
Она вышла из-за моего стула, наигранно широко шагая к столу. Вика прислонила одну стекляшку к другой, и красное пятнышко моей крови сплющилось и расплылось по их поверхности. Интересно, что она надеется там увидеть? И все ли жертвы удостоились этой чести? Превратиться в стеклышко с подписью. Котов наблюдателен. Он должен был увидеть укол на пальце. Да, впрочем, зачем ей брать кровь из пальца, когда омег она резала ножом? Образцов на анализ – хоть обсобирайся. Хотелось попросить воды, но один только Бог знает, что ещё она может мне подмешать. На столике стояли цветы: те самые мхи, на которые я когда-то польстилась. Синяя шапка. Вика срезала их огромным пластом и посадила в длинное кашпо.
– Ты действительно меня впечатлила, – ответила она громко, убрала образец в чемоданчик и закрыла его. – Так старалась быть обычной, хотела быть бетой в чужих глазах… Прямо как я всю жизнь пытаюсь дотянуться до вашего образа, – она сплюнула себе под ноги. – Обычно вы все одинаковые, – Вика обернулась, и я обратила внимание: в этот раз она надела серое, цвет не комплементарный ее коже. – Омеги.
– Почему ты нас убиваешь?
– Потому что вы сломали мне жизнь, Василиса, – она наморщила нос. – Вы, – она указала на меня пальцем. – Когда я только родилась, альф ещё не умели определять по крови. Мальчиков вычисляли в пубертат, по их размерам и поведению, тут все просто. Им выписывали таблетки и отпускали в большой мир с пониманием себя. О девочках-альфах никто не говорил, нас просто считали скверными, вот и все. Скверными женщинами, – говорила Вика. – Мы не тяготели к готовке и шитью, и в целом из-за гормонов становились неуклюжими и угловатыми. Никакой мягкости линий, плавности силуэта, ничего, особенно в сравнении с вами. Только стремления и амбиции, отталкивающие мужчин.