Арсений пришел ко мне два часа назад. Его коллега не обнаружил на станции двух девушек, и только тогда антрополог-детектив признался в том, что подозревал о таком исходе. Арсений следил за Викой, проверял ее реакции: уровень эмпатии, раздражительности и самоконтроля. Искал подтверждение своим догадкам и старался поддерживать общение. Он копался в местных архивах, собирал фотографии и совсем скоро нашел то, о чем я и не думал. Вика жила здесь когда-то, и в ее венах текла кровь не то ненцев, не то энцев. Мое дело раскрыл дилетант. Местный метеоролог и Арсений тут же связались с полицией и со мной, позвонили в скорую, и по камерам мы весьма быстро отследили перемещение «жертв» местного маньяка.
Несостоявшихся. Вика и правда была альфой, это подтвердили и анализы, и записи с камер. Она несла тело Василисы так, как иные девушки несут сумочку. Одной рукой. Виктория весьма неплохо спланировала финальное убийство и свое отбытие, она собиралась инсценировать смерть и кануть в океан вместе с бедной Волковой. Волкова. Сложно было смотреть в ее бледное лицо и не испытывать при этом стыда. Я не смог защитить ее, не смог спасти... Хотя начальство и думало иначе. Узнав, что омега выжила, на остров тут же послали представителей отдела Поимки. Они ждали за дверью палаты и потирали руки в предвкушении.
Несправедливым казалось то, что агенты прибыли на остров всего за двадцать четыре часа, а маме Волковой придется ехать целую неделю. Василису ждёт долгое восстановление, и перевозить ее сейчас никак нельзя. Мать успеет увидеть дитя в больничной койке, а после проводит ее в лагеря, чтобы вновь встретиться через неизвестное количество лет. Да и то, если муж ей позволит. Вот так история, верно? А я ведь обещал ей, что Вася останется свободной к концу моей службы здесь. «Ты подвёл ее по всем фронтам», – подсказывал голос разума, и я не мог найти себе оправданий. Это так. Коллеги, впрочем, поздравляли меня с успехом. Маньячка поймана и совсем скоро будет приговорена к смертной казни, омега спасена, жизнь продолжается. И я все сидел возле кровати Василисы, жил именно там. Она приходила в себя, но не задерживала взгляд надолго.
– Вам теперь положен отдых, агент Котов, – хвалил меня старший по званию, он впервые зашёл в палату. – Отпуск на два месяца. Девочка спасена, настоящее чудо.
– Да, большое везение, товарищи. Доктора говорят, что она даже сможет родить, – заметил ещё один мой коллега, и я вдруг поморщился от его слов. – Лет через пять, но все же. Одного.
– Одного? Один ребенок для омеги – словно и нет детей, – пожал плечами мой начальник. – В лагере ей помогут, чем смогут. Подберут ей какого-нибудь вдовца со взрослыми детьми.
– Нужно ли ей вообще в лагерь? – спросил я, и голос странно хрипел. – Ей уже двадцать два... Она долго жила сама по себе.
Зря вообще открыл рот. При вышестоящих подобных вопросов поднимать нельзя. Лагеря – это свет нашего мира, единственный путь для омеги, ее верное спасение от бесцельно прожитой жизни. Считать, что некоторым омегам в лагере не место – ересь, не иначе. Благо, что людей больше не сжигают заживо за дурные мысли. Старший по званию пропустил мое предположение мимо ушей, великодушно закрыв глаза. Он добродушно хлопнул меня по спине, достал из кармана телефон и продемонстрировал его заставку. С фотографии на меня смотрела красивая молодая девушка с двумя маленькими копиями себя на руках. Коллеге моему было не меньше сорока, девушке вряд ли исполнилось двадцать пять.
– Моей жене было пятнадцать, когда ее смогли поймать, – рассказал он горделиво. – И когда пришла моя квота, я выбрал именно ее из всех остальных, – мужчина обернулся назад, словно проверяя, не подслушивает ли нас третий. – И я скажу тебе так: года два или три в лагере – лучший срок.
Я кивнул, не найдя иного ответа, и коллега убрал свой телефон в карман. Рапорт я писал там же, в палате Василисы, прислушивался к писку датчиков жизнеобеспечения. Все смотрел в ее лицо, смотрел на медленно открывающиеся и закрывающиеся глаза. Хорошо, что кровь ее не была редкой: вторая положительная. У меня-то четвертая. «У вас хотя бы нет резус-конфликта», – радостно подсказало мне сознание. Но я... Я никогда прежде не думал о детях. Впрочем, враньё. Никогда не мечтал, опасаясь, что целиком и полностью отдамся работе, что на семью у меня просто не будет времени. Грудь Волковой вздымались и опадала, а я смотрел на нее и смотрел.