– Она приедет уже завтра, – я вдруг взял Волкову за руку, и она не вырвала ладонь. – Я виноват перед тобой.
– Да, детектив из тебя не очень, – ответила она хрипло. – А вот я... Я была права, представляешь?
– Если от этого тебе будет легче, – я не смог сдержаться и не уколоть ее в ответ даже сейчас.
С губ девушки сорвался тихий смешок. Смеяться ей было больно: живот дрожал, а в нем дрожали повреждённые ткани. Я знал, что говорить ей не хочется, но хочется слушать... Какой-то припадок, не иначе. Обычно Волкова всеми силами избегала необходимости прислушиваться к моим речам. Я рассказал ей о том, как Арсений ворвался ко мне, о том, что местные слуги закона сработали на удивление быстро. Я никогда им этого не скажу, но действительно недооценил их в самом начале нашего взаимодействия. Рассказал про биографию убийцы, про трудные отношения с семьей, непонимание себя в ранние годы, вспышки агрессии. Волкова ещё пару раз напомнила мне, что за месяц раскрыла дело, на которое я потратил три месяца. Она уснула как-то резко, просто закрыла глаза и провалилась в сон.
– После таких травм восстанавливаются тяжело и долго, – сообщила мне та самая медсестра, что недавно нехотя спасала мою руку. – Это вас просто подстрелили, а ей вспороли живот.
– Просто подстрелили, – повторил я, надевая фуражку.
Я выгуливал собак, я ел, спал, курил. Думал, и думал, и думал. Чего же я заслуживаю в конце пути, на что могу надеяться, выехав с острова? На следующий день я встретил маму Василисы в порту, отвёз ее прямиком в больницу, а сам отправился подготавливать дом Волковой к приему гостей. Странно будет рассказать о том, что дочка ее жила со мной вместе. Обычно сначала знакомятся с родителями и лишь потом съезжаются, нет? Мама Василисы – Марина Игоревна, выглядела почти ее точной копией, более взрослой и более светловолосой разве что. Она волновалась, много спрашивала о дочери, много рассказывала о ее детстве, а я все слушал и слушал. Она не спросила о лагере ни слова, но я знал, что не потому, что ей это было не интересно. Марина Игоревна просто не хотела об этом слышать, словно если сказать вслух, угроза обретёт почву под ногами, из фантазии превратится в реальность.
– Есть риск, что Викторию оставят в живых, – рассказал я, когда Василиса впервые смогла сесть на больничной койке. – Будут использовать для изучения таких, как она.
– И чего ты такую рожу скривил? Это хорошо, – ответила Василиса, взглянув мне в глаза.
– Хорошо? – удивился я. – Я считаю, что она заслужила смертный приговор.
– Она заслужила провести остаток жизни вот так. Она сказала мне, – Василиса вздохнула, вспоминая самый страшный момент своей жизни. – Она сказала мне, что делала это все ради таких, как она. Альф, которым мы доставляем трудности. А сейчас она... Она сама станет трудностью для них, понимаешь? Твой отдел научится вычислять таких девочек быстрее и эффективнее, Вика это понимает. Для них придумают свои лагеря или свою гормональную терапию, превращая альф в овощи, – Василиса позволила себе хищную улыбку. – Лучше бы она попыталась самоубиться, когда услышала тот стук. Видать, не хватило духу.
– Ее действительно так зовут, к слову. Виктория.
– Ага... Победительница, – Вася наморщила нос.
А Василиса – это правительница, ведь верно? Я загуглил совсем недавно, просто из интереса. Удивительно, но ей это имя подходит. Даже несмотря на постоянный прием блокаторов, на попытки отвлечься хоть чем-то, сбежать от этих мыслей... Я все равно снова и снова думал о ней. О Василисе. Я возил ее маму туда и обратно, я сидел в палате омеги и смотрел в ее глаза. Мы держались за руки, но ничего больше. Она словно отстранилась от меня, и я знал, что хочу притянуть ее обратно. Когда минуло две недели ее восстановления, на остров вновь прибыли охотники. Они допрашивали мать, допрашивали Василису, пытаясь узнать у нее имена других омег, скрывающихся от лагерей, но Василиса упрямо молчала. Она желала утонуть одна.
– Как у тебя... Как у тебя с этой рыжей? Давно ее не видела, – спросила она наконец-то, а в ответ получила лишь мой недоуменный взгляд. – Вика показала мне фотографии, как вы зажимались тут, на ступенях больницы.
– Мы что? – уточнил я. – Я ни с кем не зажимался.
– Фотошоп что ли? – она нахмурилась, опустив взгляд к собственным рукам.
– Я... Рыжая медсестра? Там была неловкая сцена, знаешь? Она как-то некрасиво упала, я помог подняться, и... Постой, Вика сфотографировала это?
– Ага. И мне показала. Просто чтобы позлить перед смертью, выбить из-под ног почву, не знаю. Так ей было легче меня сманить.