Почему меня вообще вдруг так озаботили ее чувства? Ее безопасность, ее довольство... Моим поведением? Да, я и охотником-то стал лишь ради того, чтобы защитить омег от тягот этого мира, но Василиса... Стоило лишь подумать о том, что в нее могла попасть пуля, как сердце мое сжималось до размеров жалкого атома. В нем заканчивалась кровь, она стыла в жилах, и только пульс отчаянно бился в висках, пытаясь поддержать во мне жизнь. Меня волновало ее благополучие, меня интересовало, чем она займётся, когда все закончится. Когда я уеду отсюда. Будет ли она счастлива в этой арктической глуши? Будет ходить по земле со своими приборами и искать камни и дальше или закроется в маленьком деревянном домике и тихо умрет в тишине?
– Очень вкусно, – соврал я, чувствуя горьковатый привкус печёнки. – Спасибо, – только сейчас я вдруг понял, что не поблагодарил ее.
– Ага, – голос ее звучал хрипло, и я лишь сейчас осознал, что Василиса действительно всю ночь не спала. – Я узнала того мужчину. Того пацана, что ранил тебя, – она все продолжала смотреть в мою сторону. – Это он напал на меня ночью. Мы должны его поймать.
– Я знаю, – ответил я, закончив с ужином.
Я должен. Глаза закрывались сами собой, веки казались особенно тяжёлыми, и боль в плече усиливалась. Я помню, что доктор вручил Волковой какие-то таблетки для меня, но не нашел в себе сил попросить. С набитым животом спалось как-то охотнее, лучше. Мне следовало заподозрить неладное уже тогда, когда Волкова начала вдруг проявлять ко мне столько заботы. Мне следовало насторожиться и принять хоть какие-то меры... Но я просто уснул, чувствуя, как сладко пахнет ее кожа. И снилась мне только она. Василиса, сидевшая на диване рядом.
23. Наоборот
Дышит. Делает вдох и делает выдох, как все живые существа. Я все смотрела, действительно ли он не помер там, под не по сезону теплым одеялом... Котов сам мне сказал, что любит спать под утяжеленным. Не уверена, что в его состоянии это – правильно, плечу лучше бы дать отдохнуть и восстановиться, а не тягать одеяло в десять килограмм. Спорить мне не хотелось, конечно, пусть решает сам. Пыль и Гром уснули в уголке, они смотрели на дверь, изредка махали своими пушистыми хвостами, когда я проходила мимо. За окном снова пошел снег, но до земли он не долетал, таял в процессе. Снежного покрова не будет, будет лишь слякоть и особенно высокая влажность. Впрочем, не стоит жаловаться на влажность, когда живёшь возле океана, правда? Я тяжело вздохнула, вновь посмотрев на охотника.
Его короткие светлые волосы отросли, и теперь стояли ежиком на затылке. «Хорошенький», – вдруг призналась моя омега. «Мужественный он, правда? Узкие скулы, широкая челюсть, этот орлиный взгляд его острых серых глаз», - продолжала размышлять она. Я поджала губы, чувствуя себя неловко от этих разговоров. И все же... Все же я подняла глаза к его лицу, смотрела за тем, как губы альфы приоткрылись в попытке поймать больше воздуха. Действительно он... Ничего? Я тяжело вздохнула, вспоминая, как его ранило, как Котов упал, истекая багровой кровью. Не знаю, откуда во мне взялось столько сил, но я смогла поднять его и запихнуть на заднее сиденье, чуть не прищемила ногу дверью.
Со мной вообще творилось что-то странное в эту длинную ночь. Наверное, какие-то потайные резервы организма, не иначе. Я не спала, не отрывала глаз от его лица, все думала о том, чем бы помочь моему бедному альфе. И вот сейчас мне показалось, будто в бежевой гостиной маловато воздуха для нас двоих. Оглянувшись к окну, я поняла, что оно приоткрыто. Здесь вовсе не должно быть так душно.
– Вася? – я и не заметила, как охотник распахнул свои серые глаза.
– Саша? – спросила я, вырвалось от волнения.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – голос его хрипел после сна.
– Это должна быть моя реплика, – ведь это его ранило, не меня. – Я чувствую себя просто отлично, – и я не врала, мне действительно казалось, что я никогда не чувствовала себя лучше.
– Ты... Не спала всю ночь. Тебе бы нужно лечь, – продолжал он, и я впервые услышала в голосе альфы неуверенность. – Отдохнуть.
Странную неуверенность. Котов смотрел на меня, и я обратила внимание на его ресницы. Черные, длинные и густые, изогнутые, словно трамплин... Хотелось бы сохранить их, передать дальше. Своим детям, например. Я почувствовала, как во рту начала копиться слюна, подалась ближе, пытаясь рассмотреть и другие его черты. «Хорошенький. Он очень хорошенький», – все шептала моя омега, и я невольно прикусила губу, опасаясь, что скажу об этом вслух. Странное щекочущее чувство заставило меня заерзать на месте. Котов смотрел мне в глаза, он прочистил горло и чуть приподнялся, издав слабый всхлип. Должно быть, по забывчивости опёрся на больное плечо.