Градоначальник вызывал в свой кабинет всех: прилипал, уведомителей, стражников и горожан. Много писал и много ходил, сложив по обыкновению руки за спиной. Секретарь, крутясь по ратуше вьюном, приносил то письменные доклады от начальника городской стражи, то напитки и закуски. Приводил зашуганных лавочников и взволнованных домохозяек. А когда винир снова выкрикнул: «Секрета-а-арь!», и потом в бессчетный раз перебрал на своем столе бумаги, вдруг выяснилось, что к позднему вечеру все вопросы разрешились.
Винир просветлел лицом, прошептав: «Ну, теперь-то все заскользит как по льду», велев секретарю приготовиться. Имелась у главы города одна слабость. Под доброе настроение винир сочинял для города песни.
— Пиши, — он бросил строгий взгляд на застывшего секретаря. — «Когда верне-е-ется северный король, наш славный го-о-ород украсят ленты и цветы…»
Ульрих трудился, скрипя пером. Когда четвертый куплет был дописан, винир расправил широкие плечи:
— Отдай это менестрелю, пусть добавит про украшения на домах. А песню лично исполняет в течение месяца каждый день во всех трактирах. За это выпиши ему из казны пять… нет! Три золотых.
— Ах!.. Великолепно, восхитительно, безупречно! — выпалил Ульрих от чистого сердца, искренне считая любые сочинения начальства достойными восхваления.
— И еще пусть споет про золотые флюгера, которые подарят каждому в Айсморе, когда вновь засверкает Золотой город. М-м-м… флюгера! Они у меня тогда особенно удачно получились. Без той песни столько денег с продаж мы никогда не собрали бы. Не надо забывать, что обогащение казны идет лишь на благо всему городу. — бросил он острый взгляд на личного секретаря.
— Вам нет равных в стихосложении, как и во всем прочем, мой господин, — секретарь поклонился в пол, чуть не рассыпав бумаги. — А велите еще что-нибудь?
— Да, о казне, — винир посуровел. — Места на скамьях все проданы?
— А все, мой господин. Глава строительной гильдии не успел вовремя прислать посыльного с монетой, так что теперь он…
— Но монету-то Гайрион все же прислал?
Секретарь кивнул. Винир нахмурился, не желая расставаться с копеечкой, а потом широко улыбнулся.
— Выделить запоздавшему табуретку!..
К ночи суета и разговоры поутихли, но город не засыпал. Во тьме да по кухням жители шептались о том, о чем не смели и помыслить при свете дня. Что не на плаху надо проводить Бэрра, ох не на плаху, и не петлю ему на шею накинуть, а корону надеть.
Стражники переговаривались на постах, отложив оружие и позабыв про тех, кого должны были охранять. Приводили в пример Айаза, всем знакомого и уважаемого главу Управы городского порядка, твердя: «он мужик хороший и не стал бы водить дружбу с негодяем», а стал быть, не полный негодяй этот Бэрр. Да и все знают, что мужик он жесткий, но неподкупный, справедливый и честный.
Может, если бы Бэрр именно сейчас вышел из тюрьмы, любым способом, никто бы ему слова не сказал. Но сам Бэрр не подозревал об этом и не желал, чтобы хоть кто-то пострадал из-за него.
Ингрид, не привыкшая выступать на публике, обращалась к серебряному цветку. Она проговаривала вслух все, что могла сказать в защиту обвиняемого. В том, что ее выслушают, она не сомневалась. Ингрид лично убедилась, что секретарь внес ее имя в «Список желающих сказать слово в пользу Бэрру». Как и усмотрела, что «Список желающих сказать слово во вред Бэрру» в три раза длиннее.
Гаррик бродил возле дома своей подопечной, с тоской поглядывая на свет в окне. Слишком крепко связывали ее имя с именем Бэрра, так что лучше промерзнуть сейчас, чем отвечать потом. А что такое нападающий Бэрр, в городе тоже знали хорошо, и знал Гаррик вместе со всеми.
Доев к утру все припасенные пирожки и так и не приучившись курить, он ходил туда-сюда. В холоде ночи его грело воспоминание о поцелуе, что удалось сорвать с вишневых губ Гейры.
Аезелверд ворочался от тяжких мыслей, которые мучили его похуже ругающихся соседей с первого этажа. Его женщина не выдержала, встала и принесла чай из трав. Ни о чем не расспрашивала, зная его привычку молчать о делах, сидела рядом до тех пор, пока в узком створе окна не погасли звезды, растворившись в светлеющем небе.
Не спал белый крысенок, заразившись тревогой от сокамерника.
Тюремные стражники бдительно несли службу. Даже Шон караулил лично, надеясь, что к следующей ночи его подопечный отправится прямиком в глубокий омут.
Виниру постоянно мерещилось, будто он что-то забыл, упустил, не учел, не подготовился, не предвидел. Тогда он вылезал из кровати и снова садился за стол. И снова писал, вычеркивал имена, собирал новые стопки бумаги и перекладывал листы по папкам с золоченым тиснением — его гордостью, подарком некогда дружественной строительной гильдии, с которой в последние годы они разошлись в мнениях. Гильдии было выгодней строить жилые дома, винир же считал, что население живет хорошо, а отребье только занимает место на крепких подпорках. На том месте, где памятник с фонтаном будут смотреться гораздо красивее, чем очередной ящик с узкими окнами.