— Родственница! — вырвалось у Ингрид.
Винир расплылся в улыбке:
— Это меняет дело. И близкая ли ты родственница?
Ингрид обвела толпу отчаянным взглядом и выпалила:
— Я его жена!
В шуме толпы, возникшем после ее признания, громче всего прозвучали разгневанные женские вскрики:
— Кто⁈ Жена⁈ Какая еще жена⁈ Ухо от ерша, а не жена! Утопить обоих, и дело с концом!
Бэрр, до этого сверливший ее неласковым взглядом, вскочил с места:
— Ингрид! Н-н-нет!
Стражники наградили его парой ударов тупым концом копий и дернули обратно. Потом один все же накинул ему на плечи упавшее за скамью покрывало.
Винир продолжил, глядя только на девушку:
— Ты, Ингрид, дочь Эдгарда, утверждаешь, что ты жена подсудимому Бэрру, и ты хочешь воззвать к справедливому суду вне всех обвинений? Хочешь, чтобы тебя, его жену, услышали все присутствующие, а суд принял решение касательно Бэрра с учетом твоей судьбы?
— Да!
Бэрр, сцепив зубы, покачал головой.
— А вот Бэрр другое сказал. Как же нам с вами разобраться? Так кого же ты защищаешь, Ингрид? Своего мужа или того, кому ты «н-н-нет, не жена»?
Щеки Ингрид начали заливаться краской, слова беспомощно застряли в горле, а ведь ей было что ответить на продолжающие сыпаться с высокого помоста вопросы:
— Я готов был бы признать твое семейное счастье, госпожа Ингрид. Но, может быть, архивариус городской ратуши в тебе подскажет, что если судебное дело не грозит обвиняемому смертью, то и судьбу его семьи не задевает, стало быть, не о чем взывать к высшему суду. Может быть, ты упустила то, что мы судим Бэрра за испорченные сваи!.. Может быть… — он подался вперед и с заботой в низком голосе добавил: — Может быть, ты испугалась за него, когда он принял наказание за дерзость? Я тоже за него волновался. Но знаешь ли ты, госпожа архивариус, айсморский закон, по которому твое пугливое сердце или мое, обремененное волнениями за каждого горожанина, может повлиять на суд? Знаешь такой закон?
— Нет, я не знаю такого закона… — вымолвила Ингрид через слезы.
Винир переменился в лице и повернулся к секретарю.
— Сделай пометку: проверить образованность тех, кто работает в ратуше. Как можно хранить и не знать то, что хранишь?
Но тут зашумели в толпе особо внимательные и любопытные:
— Так жена или не жена? — вопрошали женские голоса.
— Взывает или молчит? — интересовались мужские.
Винир кивнул, показывая, что слово народа услышано, и придвинул к себе вторую золотую папку. Попутно бросил еще один мрачный взгляд на неподвижную стражу при входе на площадь.
— Жена, говоришь… — он открыл папку. — И с этим суд тоже может разобраться. Без того, чтобы к нему взывали… Скажи, Ингрид, а есть ли запись о создании семьи в архиве, где ты служишь?
Ингрид молчала.
— Значит, документа нет. Бывает, не запрещено. Не успели, отложили, — винир снова улыбнулся по-доброму, по-отечески. Вздохнул опечаленно и уронил негромко в сторону горожан: — Мужчины в таких делах не особо торопятся, не так ли?
Женщины подтверждали, что все верно — не торопятся мужчины в таких делах, ой не торопятся! Мужчины возмущались в ответ и ругались, что излишняя поспешность в важных решениях не нужна совершенно. Выждав, пока споры поутихнут, винир продолжил:
— Тогда у тебя должны быть три свидетеля. Назови имена тех, кто готов подтвердить, что вы с моим первым помощником, Бэрром, называли друг друга мужем и женой.
Ингрид отчаянно пыталась удержать себя от желания взглянуть на Бэрра. Но он ничего не говорил, и его молчание резало ее без ножа.
— Твое и его молчание служат ответом. Скажите мне, дорогие мои сограждане, есть среди вас те, кто слышал, что Бэрр кого-нибудь называл женой?
— Он слова такого не знает! — ответили из толпы.
— Чтобы Мясник кого женой назвал?
— Бэрр никого женой не назовет!
— У него пасть не так устроена!
— Госпожа архивариус, — продолжил винир, — твое положение очень похоже на вину того, кто предстал сегодня перед судом. Вину, которая, — он повысил голос, — которая оказалась во всем не более чем слух и сплетня! Сплетня во всем, до единого слова! Бабьи сказки, рыночные крики и кривые языки — вот что породило веру в проклятие города, в темных людей и в то, кто кому жена или не жена!
— Да чего ж они кривые-то? — раздалось обиженное с фонаря. — Может, записи и нет! Да только все знают — они вместе, да! Этот и вон та!
— Дорогие мои сограждане, — винир поднялся: — Я верю, что народное слово сильное и может довести любого до виселицы. И мы все сегодня едва не стали тому свидетелями. Но Бэрр не проклинал города: справедливый суд установил это. Его вина может быть найдена в другом. И я верю, что сильное народное слово может восстановить честь женщины, которую это же слово едва не довело до позора и осуждения. Послушайте же вы меня, дорогие сограждане, как я слушал вас!