— Вот что я скажу тебе, моя дорогая Ингрид, — прошептал винир, поймав архивариуса при входе в ратушу.
Кивнул прощающимся издалека старичкам-судьям, столь прекрасно показавшим себя сегодня.
— Вытри свой носик и подними его. И подумай о том, что ваши сердечные дела чуть не стоили твоей жизни; твое желание сказать всем, что нет на Бэрра закона Айсмора, потому как он не принадлежит Айсмору, могло стоить жизни Бэрру. В следующий раз, когда решишь послушать свое сердечко или во что-нибудь красивое поверить, вспомни, что все в этой жизни чего-то да стоит и подумай, чем придется заплатить. Припомни и того, кто сегодня выкупил твою честь.
Ингрид молча высвободила руку.
— Уходи-ка ты с завтрашнего дня засветло, — обронил винир и прошествовал в ратушу.
Раздавленная всем сегодняшним днем, собираясь если не с мыслями, то с силами, Ингрид невольно достала из-за пазухи кольцо с ярко-синим камнем, сунутое ей Бэрром во мраке тюремной камеры.
Тем самым Бэрром, который, отдавая кольцо своей матери, держал ее в объятиях так, словно никогда не отпустит. Тем самым Бэрром, который стоя рядом с заграждением для обвиняемого, оправданный и отпущенный, надевал кафтан и смотрел на нее так, словно никогда не подойдет.
А теперь ушел, слова не произнес. Пошатываясь, но своими ногами, и расступались перед ним.
К Ингрид подошел Риддак. Уж больно она была грустна, эта девушка, которая разговаривала мягко и открыто, словно не замечая, что он неряшливо одет, забыл, когда мылся, и от него воняет, как от старой больной собаки.
Ингрид устало взглянула на него, все еще не в силах говорить. Неужели ее просто не могут сегодня оставить в покое?
Старик выпрямился, подняв голову, и сразу стал выглядеть как-то значительнее. Он вытащил из кармана изящно выполненный узорный ключ на тонкой золотой цепочке, покачал его в руке и отпустил на ладонь другой. Золото блестящей змейкой свилось в его руке.
— Что это?
— Одна сказка, Роза.
— Я не верю в сказки.
— А тебе и не надо в них верить. Надо их делать. Тайный ключ от тайной двери — я так и не нашел ее. Может, тебе повезет больше? Там горит огонь в очаге, там семья и любовь, там настоящий Город, а не эта дрянная подделка из гнилушки, чтоб она сгорела! Теперь он твой. И откроет для тебя именно ту дверь, которую надо!
Горделиво выпрямился, но затем, смотрев ей в лицо, сник и, пожевав губами, добавил:
— Хорошо. Все-то вам надо правду знать! А ведь правда — не то, что есть, но и то, что может быть. В ратуше, на последнем этаже, есть маленькая дверца. Выход на крышу. О, какой оттуда вид! Тебе понравится.
Ингрид наконец поняла, о чем он толкует. На самом верху ратуши, под золотым шариком, имелась небольшая площадка. Там можно было полюбоваться глубокой синей далью и даже увидеть Виноградные горы при доброй погоде. Но на крышу ступать разрешалось только мастеровым во время починки — слишком часто туда шастали самоубийцы, поэтому жители, задирая головы в погожий денек, поговаривали, что сама ратуша смотрит на озеро и вспоминает времена процветания еще до Великого Пожара, когда к городу неслись большие корабли под надутыми парусами, с севера везли оружие и драгоценности, а с юга — снедь и вина…
Риддак сунул в руку Ингрид ключ, сгорбился и пропал. Площадь опустела, последний луч солнца осветил площадь Тысячи слез и потух в черноте озера.
Один Гаррик маячил тенью. Ингрид постояла, послушала, как непроглядная вода Темного монотонно плещется о сваи. Опустила в карман странный ключ, и рука ее вновь нащупала округлый, почему-то теплый предмет.
«Нужно вернуть кольцо, — так же монотонно бились мысли. — Нужно. Вернуть. Фамильная реликвия, королевский знак, он не должен уходить из семьи. Сейчас Бэрр не в себе. Явно не в себе. Я отдам, и пусть кольцо будет с ним. Сделаю это позже. Чуть позже. Он… жив, надо радоваться».
Радоваться не получалось. Гаррик вздохнул за плечом.
Окончательно стемнело, и звезды, неожиданно яркие и крупные, загорелись в тяжелом и низком осеннем небе. Над Айсмором вечно стоял то туман, то марево, не давая толком их разглядеть…
Такие же светлые искорки мелькали порой в темных глазах Бэрра, вот только редко — и увидит ли она их когда-нибудь снова?
«Он живет своей жизнью, ты — своей, — взывал прислушаться разум. — Как две звезды — вроде и близко они, почти рядом, но пути их не пересекутся. Их разделяет расстояние, кажущееся сущей безделкой лишь ослеплённому слезами взгляду. Никакая сила во вселенной не способна помочь им, и остается только одно — жалкий обман зрения… Так зачем рыдать над тем, что изменить невозможно?»