— Мне казалось, стражник: страж, защитник — само по себе что-то очень благородное и правильное, — пожала плечами, опустила голову. — Ошибалась…
Гаррик поперхнулся: также Ингрид говорила про голубое небо… и чуть не прервал ее, что да, так и есть, он ведь из-за этого в стражники и вернулся! Стражи — это порядок! Это защита! Чтобы вот как во время бури! Но не стал. Насупившись, перехватил лавку поудобнее ровно она убежать собиралась, сказал другое:
— Это он виноват.
— Мне не за что его винить, — ответила Гейра, вновь поднимая на Гаррика свои печальные вишни и вновь вгоняя его то в жар, то в холод. — Знала я, на что шла. Думала, он тоже любит меня.
— Ты все еще его любишь? — вырвалось глухо и подозрительно.
Гаррик сжал челюсти, чуть язык не прикусив от того вздора, что с него слетал.
— Любовь той ночью и закончилась. Хотела деньги его ему же и оставить, — ровно продолжила Гейра. Ухватила тонкие бусы, оттянула от шеи. — Но взяла. Решил бы еще, мало показалось, на замужество намекаю. Да и маме помощь, она же одна меня растила…
Гаррик отметил это и мысленно отвесил себе подзатыльник.
— Потом она спрашивала, откуда столько. Я отговаривалась приработком, не хотела расстраивать. Да разве мать обманешь? Она поняла. Плакала, жалела. А я — нет, — потом повернулась к нему и добавила твердо: — Кого я люблю сейчас, тебе ведомо. Но я знаю, как ценят девичью честь среди береговых, и если это важно, то я не та, которая тебе нужна. Городская я, а ты из деревни. Волна с берегом не сойдутся.
А ведь то же самое Гаррику когда-то сказал Бэрр, только наоборот: не из-за чего им ссориться, этим самым волне и берегу! И людям, живущим на воде и на земле — тоже надо жить в мире.
А что сказала бы Ингрид, настигла другая мысль, Ингрид, дождавшаяся Бэрра?. И Гаррик словно въяве услышал ее звонкий смех: «Какой для печали повод! Если нашел свое солнце, радуйся, что оно тебе светит!»
Гейра потянулась за его плащом, сочтя молчание ответом. Помяла в руках ткань, смахнула пылинки с темной шерсти, погладила.
— Пора тебе, стражник Гаррик. Небо вон стемнело совсем.
А стражник Гаррик разобрал боль в ее голосе и охнул. Все свое самолюбие тешить горазд! А как худо пришлось тогда Гейре, даже не подумал! Дубина стоеросовая! И что пережила она все сейчас снова — из-за него, тоже в голову не пришло.
Гаррик выхватил плащ, придвинулся, хотел прижать к себе, но Гейра отстранилась. Уперлась ладонями в грудь, возводя преграду.
Ох, ну еще хлеще придумал, пожалеть Гейру решил!
Она привстала, и покаянные слова вырвались у Гаррика сами собой:
— Прости, милая, прости! — накрыл крепкие ладошки своими грубыми, погладил как мог мягко, боясь оцарапать. — За меня и за него. Не все ведь мужчины такие! Мне не следовало тебя мучить. Что было, прошло уже, да и неважно! Правда!
Гейра остановилась, глянула недоверчиво. В глазах-вишнях стояли непролитые слезы.
— Почему? — всхлипнула она. — Всем береговым важно, а тебе вдруг и неважно?
Гаррик перехватил пухленькие пальчики, прижал одну ее ладонь к своей щеке, чувствуя, что не справляется, краснеет, и чтобы не мяться, больше себя глупым ревнивцем не выставлять, выпалил сразу, как есть.
— Потому что… — зажмурился и тут же распахнул глаза, — я люблю тебя!
— Ты не говорил, — слабо улыбнулась она. Свела и развела пальцы на его щеке, немудрено лаская, а у Гаррика как будто сердце снова пошло.
— Я думал, ты знаешь, — подивился столь простой вещи, притянул Гейру за теплую спину к своей груди.
— Я надеялась. Но ты говори, хоть иногда. Пожалуйста!
— Я обещаю! — Гаррик знал, как смотрится потешно с этими своими лопоухими ушами вблизи, особенно если головой двигать, и все равно кивнул.
Ямочки на щеках заиграли снова, вишневые губы распахнулись навстречу его губам, и Гаррик успел лишь подумать — как ему свезло! Каким же глупцом нужно быть, чтобы оставить чудесную, невозможно прекрасную Гейру! И что мечты хороши, даже если исполняются не так, как думалось.
— Ты счастлива, Гейра? — спросил Гаррик.
— Очень! Эх, помирились бы еще Ингрид с Бэрром… — вздохнула она.
Глава 26
Хмурое утро, или Небо на двоих
Февраль шагнул за окоем,
Тепло, ветра выносят двери…
Не спрашивай меня о нем!
Сереет небо за окном,
Ни снам, ни памяти не верю.
И каждый день бреду туда,
Где повстречать его могу я.
Где тонок лед, черна вода…
Работой полон день всегда.
Что, сердце? Глупое, тоскует.
Шуршит, как в улье, добрый люд,
Здесь каждый занят важным делом.
Здесь все, что можно, продают,