Сердце болело, что-то мучительно кололо в нем… Сейчас оно замрет, и все кончится наконец. Но Ингрид, перестав вырываться, всхлипнула, положила голову ему на грудь, вжалась мокрой щекой — и боль исчезла. А может, растаял кусочек льда, в который когда-то, давным-давно, превратилось его сердце.
Глава 27
Старые долги, или Ключи от счастья
Снежинки
Грезой в сентябре,
Морозным цветом ранят небо.
И в эту призрачную небыль
Я добегу по ним к тебе.
Пройду я
По твоим мечтам,
Что клал мне под ноги когда-то.
Забыв про холод и утраты,
Я не сомну их, не отдам.
Я только…
Пусть еще хоть раз,
Щеки твоей коснусь улыбкой.
Туман раздуют тало-зыбкий
Ветра любимых темных глаз.
И заметут мои следы,
И унесут мои надежды!..
Останусь я одна, как прежде,
Среди колючей пустоты.
Пусть режут ноги кромки льдинок,
Я снежный соберу букет.
Мечты прекрасней в мире нет…
Быть может, нет и половинок.
Ингрид с трудом подняла его, отяжелевшего, замерзшего. Бэрр едва нашел в себе силы уцепиться за её плечо. Воздух становился все холоднее, пар шел изо рта — настоящий осенний вечер на пороге зимы — и Ингрид поняла, что, если не найдёт способа утеплиться, далеко от ратуши они не уйдут. В то же время, размышляла она, пока брела к ступеням, показываться айсморцам не стоит: Бэрр слишком слаб, а его слава слишком темна, чтобы этим никто не воспользовался.
Спускаясь по лестнице, Ингрид ни о чем не могла думать: узкий, крутой спуск и едва держащийся на ногах спутник приковали её внимание намертво. Бэрр тяжело навалился на ее плечо и, кажется, жалел, что вообще поднялся: дыхание вырывалось с хрипом, ноги не гнулись, а силы таяли очень, очень быстро. Впрочем, когда они преодолели распроклятый архитектурный изыск, дело пошло бодрее, а у Ингрид родился план.
Рассчитывать на чью-то помощь не стоило — стражники, как люди на службе, легко могли обернуться против помощника винира, горожане вряд ли стали бы помогать, руанцев было тихо не вызвать из пиршественного зала, поэтому девушка свернула в архив. В своей вотчине она сможет подготовить их исчезновение из ратуши.
Бэрр не жаловался, но Ингрид всем своим существом ощущала, насколько тяжело ему дается каждый шаг.
В архиве она прислонила его к стене справа от выхода, не разрешив сесть, но оставив возле ближней к дверям скамейки. Сама быстро проскочила за стол, пошуршала там, нашла запасное рабочее платье и натянула его прямо поверх праздничного сине-искристого. Наблюдавший за ее движениями Бэрр заинтересованно приподнял правую бровь.
— Не ходить же мне по городу с открытой спиной, — Ингрид до слез покраснела. — Тем более осенью.
Бэрр промолчал, только в посветлевших глазах промелькнула улыбка, и прикрыл веки.
Пуховый платок, который жил до последнего времени на работе и помогал сохранить тепло в самые промозглые дни, Ингрид обмотала вокруг Бэрровой груди. Залезла на скамейку, накинула на его плечи и голову свой плащ, тщательно его завязала и не менее тщательно поправила капюшон — теперь опознать Бэрра на расстоянии будет почти невозможно, а близко она никого не подпустит.
Вот только черные пряди слишком приметны. Потянулась их поправить, благо скамеечка позволяла дотянуться до черной макушки не в прыжке, и в очередной раз подивилась, когда он успел так замерзнуть! Нос, щеки, уши — все холодное, будто в Айсморе уже властвует зима. Ингрид задержала ладони на его лице, а в следующее мгновение застыла, забыв как дышать: Бэрр, не открывая глаз, потерся колючей щекой о её руку, замер, набираясь то ли сил, то ли храбрости, повернул голову и поцеловал ее пальцы.
«Губы у него тоже холодные…» — пронеслась в опустевшей голове одинокая мысль. Ингрид опешила, но не отстранилась.
Бэрр смотрел на неё, замершую в удивлении, и будто ждал. Может — удара, может — ласки… Ингрид так и не узнала. Он пошатнулся; зрачки расширились, лицо напряглось, губы сжались в тонкую линию.
— Что? Что случилось? Где болит⁈ — всякую задумчивость с нее как ветром сдуло. — Да говори же, не молчи! — уже сердито потребовала Ингрид.