На память о той незабываемой встрече Живоглот оставил себе шлем искусной работы, стоящий немалых денег в мире людей, предварительно изрядно потрудившись, пока эта сплющенная лепешка вновь не стала тем, чем ей надлежало быть. Живоглот так привык к шлему, что ходил в нем всегда и везде, никогда не снимая. Со временем слова золотыми буквами красующиеся на шлеме стали его вторым именем, дополнившим первое. С тех пор в окрестных болотах его звали не иначе, как Хэнк Живоглот.
Хэнк Живоглот никогда не уходил от дома слшком далеко с тех пор, как обзавелся семьей и у него появились дети. Чтобы в его отсутствие на болото не забрел какой-нибудь недружелюбно настроенный чужак, могущий представлять опасность для его семейства. И хотя с большинством из непрошенных визитеров в состоянии была справиться и его супруга, оставалась вероятность того, что противник окажется ей не по зубам, и тогда присутствие Живоглота поблизости окажется как нельзя кстати.
Больше всего Живоглот беспокоился за свое потомство, трех маленьких огров, двух мальчиков и девочку, которых он очень любил, когда не был слишком голоден, чтобы захотеть их съесть. Он бы сожрал их уже давно, и не один раз, но Сема Большая, когда дети были еще совсем маленькие, всегда была начеку. И готовя свою знаменитую похлебку зорко поглядывала на оголодавшего супруга, шныряющего глазами по сторонам в поисках того, что можно запихать себе в глотку и сожрать. Да и детишки чувствуя исходящую от попаши опасность, старались держаться поближе к матери и ее дубине, всякий раз без жалости обрушивающейся на мужа, едва он осмеливался пересечь обозначенную для него дистанцию. Получив по хребту дубиной, обиженно хрюкая и почесывая спину, Хэнк уходил на болото, пожевать ила с пиявками в ожидании обеда, который варила в огромном котле Сема Большая.
Когда детишки достаточно подросли, чтобы понимать, в каких чувствах возвращался папаша с охоты, они научились прятаться так хорошо, что даже помощь материнской дубины оказывалась не нужной. Они для себя уяснили, когда от любимого папаши нужно держаться подальше. Если он голоден, или обожрался мухоморов с поганками, и стал пьян и невменяем. В таком состоянии он становился безумен, круша все подряд, будь то молодой лес на окраине болота, или собственное жилище. Хотя, особо буйствовать в доме ему не позволяла мать, ударом дубины по голове отправляя отца проспаться, очухаться от поганочного дурмана.
Не за горами был тот день, когда его детишки подрастут достаточно, чтобы начать самостоятельную жизнь на одном из болот, бесчисленное множество которых раскинулось в королевстве огров. Хотя кто у них король, не знал ни один огр, и поэтому, при случае, вполне мог назвать королем себя любимого. Особенно Хэнк Живоглот, считавший свой знаменитый на всю округу шлем не менее значимой принадлежностью к королевскому сану, нежели корона.
Но три дня назад случилось событие в корне изменившее его жизнь, заставившее отправиться в поход, подобного которому он не совершал со времен своей молодости. Когда он был свободен и одинок, и волен был бродить где угодно, и сколько угодно. В тот день он позволил себе углубиться в лес гораздо дальше, нежели обычно, и даже остаться там с ночевкой. Преследуя раненого медведя, еще достаточно опасного, чтобы идти на него в открытую с дубиной наперевес. Медведь потерял много крови, и с каждым шагом становился все более медлителен, а его поступь делалась все менее уверенной. Не за горами было время, когда он окончательно обессилет и упадет. И тогда его можно будет взять голыми руками. Одного удара дубиной будет достаточно, чтобы обеспечить Хэнку Живоглоту неделю беззаботной и сытой жизни. Увидев муженька с такой знатной добычей и Сема Большая, ставшая в последнее время необычайно сварливой, станет гораздо ласковее, а значит его ночи станут более теплыми, нежели обычно.