Впрочем, существовало средство, благодаря которому многие двери открывались перед учеником Стирга. Асиры! Деньги, которые эшнарцы любили так же, как божественного покровителя Игнира, служили главным пропуском в тайны Эшнара. Щедрость почиталась в Эшнаре наравне с богатством, особенно это касалось приезжих — и содержимое кошелька Шенна таяло с каждым днем, как снег под ярким солнцем. Имя великого мастера имело вес, но даже к нему полагался довесок в виде пригоршни асиров… И Шенн в который раз вспоминал слова учителя:
— История, Шенн, имеет склонность повторяться, ибо мотивы, побуждающие людей, остаются теми же, что тысячи лун назад: власть и богатство, богатство и власть…
Слухи, приходившие в Эшнар с караванами купцов и случайными путниками, тревожили Шенна. Война, начатая оданом Гурдана, закончилась победой Орэна, но, как и опасался мастер Стирг, тому этого оказалось мало. Разросшаяся армия Гурдана двинулась на Ринересс!
Дальше слухи разнились. Одни говорили, что Орэн разбит, другие — что Завоеватель захватил и разрушил великий город… Одан Эшнара сохранял нейтралитет, но Шенн видел и чувствовал, что этот маленький гордый народ готов биться за независимость. С запада Эшнар закрывала великая стена, не раз становившаяся непреодолимой преградой для морронов, с юга же защиты не было, ведь горцы никогда не опасались нападения арнов, своих братьев по крови…
Спускаясь горными тропами вниз, Шенн видел, как эшнарцы спешно возводят башни и укрепления. Они готовились к войне, и Шенн воочию убедился прозорливости Стирга. Времена менялись! И народы, веками живущие рядом, уже не верили друг другу!
Эшнар остался позади. Горные отроги сменили густые леса и безлюдные пустоши без троп и дорог. Пристав к попутному каравану, Шенн двигался по эшнарскому тракту прямиком на Гурдан. На деле нужно было брать южнее и следовать к Таллию — Шенн знал об этом — но сходить с тракта было небезопасно. Торговцы в страхе говорили о полчищах мергинов и мародеров, наводнивших Арнир тотчас после начала войны. Караван охраняли наемники: десяток бойцов, набранных из окрестных хешей. Половина из них, по наблюдениям Шенна, толком не умела обращаться с оружием. Но даже такая охрана лучше, чем ничего.
Шенн много читал о древних войнах, но не мог предположить, что описываемые в летописях события оживут, и сухие строчки о битвах и победах зальет волна настоящей горячей крови. Разговор с беженцем, встретившимся по пути, потряс душу юноши:
— Наемники Орэна напали на нашу деревню, грабили и убивали, как настоящие мергины — только мергины грабят и убегают в леса, а эти едут по дороге под знаменами, не скрываясь и бахвалясь тем, скольких людей они убили… Не воинов, а простых селян! На моих глазах убили отца, убили многих… Для них нет законов, нет страха. Посланники одана говорят, чтобы мы не боялись, что Орэн велел вешать мародеров и убийц, но все это лишь слова! Все войско Орэна таково — под знамена Гурдана приходят даже лесные мергины — а он им платит асирами…
Не дойдя до Гурдана, Шенн расстался с торговцами и пошел на юг. Дорога, отходящая от мощеного камнем тракта, была неважной. Дожди залили землю, превратив в труднопроходимое болото. Иногда Шенну казалось, что он сбился с пути, но затем он находил колею от повозок или покосившийся, заросший мхом дорожный камень — и продолжал путь. Места были малолюдные. Дорога, как правило, проходила через поселки хешимов, где можно найти еду и ночлег. Шенн говорил с поселянами о жизни и вере, решал мелкие споры и конфликты.
В придорожной харчевне близ Таллия Шенн услышал разговор двух путников и не поверил ушам: один говорил, что мастер Стирг умер, и не просто умер, а убит, и голова его брошена на городской площади…
— Ты лжешь! — воскликнул Шенн так, что в харчевне настала тишина. Путники изумленно воззрились на вскочившего с места фагира. — Никто не посмеет сделать такое!
— Почтенный фагир, это известно всем, — смутившись, проговорил путник. — Весь Таллий об этом говорит. Странно, что ты этого не знаешь. Это правда.
— Нет! Этого не может быть, слышишь! — закричал Шенн и замер, наткнувшись на изумленные взгляды завсегдатаев. Судя по лицам, они знали о смерти мастера. Не знал только он…