10
Небо на западе было чернильно-черным, на востоке — синим с ярко-оранжевой подкладкой. Бретлоу вспомнил другое утро — тогда было холоднее, чем сегодня, кусался ветер, а за Кремлем вставало красное солнце. В висках у него стучало, до встречи оставалось полчаса, а по улицам, ища его, шныряли псы из КГБ: Маленко жаждал его крови.
Сейчас же было четыре утра, внизу расстилалось лоскутное одеяло Германии — детали ландшафта становились все заметнее по мере того, как самолет терял высоту, — а до рандеву с Маленко оставалось пять часов. «Боинг» развернулся над Берлином, и Бретлоу, как всегда, посмотрел вниз. Стены больше не было — не было ни пограничных машин, ни патрулей, — но полоса бывшей мертвой зоны еще вилась узкой лентой меж деревьев и домов. «Боинг» покатил, подпрыгивая, по шершавой дорожке аэродрома «Темпельхоф», а навстречу ему с края площади двинулся черный автомобиль без опознавательных знаков. Даже после окончания холодной войны прибытие в Берлин слегка щекотало нервы.
Спустя пятнадцать минут он был в безопасном месте в Шарлоттенбурге.
В восемь он вышел оттуда, сопровождаемый лишь одним телохранителем. Начальник службы безопасности был недоволен, но перечить ЗДО не посмел.
Город пробуждался к жизни. Бретлоу шел быстро, вспомнив старину и незаметно оглядываясь по сторонам — эта привычка была у него в крови. Вот и станция городской железной дороги у зоопарка: он поискал взглядом продавца газет, который должен был подать сигнал, и едва не рассмеялся над самим собой. Другое время и другое место, старина Том. «Котбуссер-Тор»: пересадка, сидишь тихо, пока двери не начнут закрываться, потом выскакиваешь, глядишь вдоль платформы, не выскочил ли кто-нибудь вслед за тобой, — мускулы напряжены, чтобы в случае чего успеть вскочить обратно. «Германнплац»: последняя пересадка. Ехать от Курфюрстендамм и городского центра довольно долго, вагон почти пустой. «Ратхаус-Нойкельн»: он вышел на этой станции и пересек Зонненаллее.
Нужная ему гостиница была в двух кварталах ходьбы по Везерштрассе. Лак на двойных дверях уже кое-где облупился, а занавеси в кафе на первом этаже полиняли от времени и выцвели от солнца. Встреча наверху, сказал Бретлоу телохранителю, ты останешься в кафе; следи за вестибюлем и лестницей.
— В каком номере? — это было против всех правил, но Бретлоу был ЗДО. Кроме того, у него имелся передатчик, чтобы при необходимости подать сигнал тревоги.
— Двадцать три, двумя этажами выше.
Они пересекли улицу и вошли внутрь. За столиком администратора напротив дверей никого не было, ковер был тонким, вытертым ногами. Телохранитель с тревогой посмотрел вслед направившемуся вверх по лестнице Бретлоу, потом повернул направо. В кафе было много народу, в воздухе плавал сигаретный дым; телохранитель сел за стойку так, чтобы видеть вестибюль сквозь вращающиеся двери, и заказал кофе.
Площадка первого этажа была впереди, солнечные лучи освещали пыльные подоконники. Бретлоу убедился, что он один, повернул по коридору влево, к дальним комнатам, и, пройдя сквозь чуланчик уборщицы, спустился по витой аварийной лестнице вниз. У основания этой лестницы было две двери: дверь справа вела в кухню, а на двери слева был тяжелый засов. Он отодвинул засов, открыл дверь, вышел в переулок за ней, пересек канал и быстро пошел вверх по Бушштрассе. Мостовую окаймляли деревья; по обеим сторонам улицы были магазины, над ними — обычные квартиры. Своим мысленным взором он видел в конце дороги бетонную Стену, обрыв трамвайных путей, упирающихся в сторожевую вышку, и пограничников с уже нацеленными на него биноклями. Даже сегодня этот район Берлина не был популярен, туристы сюда не ходили. Мимо него прозвенел трамвай — он направлялся туда, где раньше был Восточный Берлин.
Нужный бар был на углу; дальше тянулись серые жилые здания, перед ними — четырехметровая булыжная мостовая, потом неопрятный пустырь, где возвышалась прежде Берлинская стена: мертвая зона поросла травой, а сквозь разбитое гудронное покрытие, по которому раньше ходили пограничные патрули, теперь пробивались неприхотливые сорняки.
Гейдельбергерштрассе не изменилась, подумал он: те же унылые фасады тех же старых домов; то же белье в тех же окнах и тот же запах стряпни, витающий в воздухе. Раньше Стена придавала улице некое величие, а нынешний пустырь лишь подчеркивал ее бедность.
Даже бар на углу выглядел иначе. Раньше граница обеспечивала ему как бы строгую географическую привязку. Наверху маячила сторожевая башня, а сама Стена проходила так близко, что дома Восточной стороны были всего в каких-нибудь тридцати ярдах отсюда, и потому здесь царила совершенно особая атмосфера. Тогда это был настоящий передовой окоп, а теперь Бретлоу еле узнал его. Кроме лампы над дверью да занавесок, наполовину закрывающих окна, здесь мало что сохранилось.