- Вера моя крепка, ибо верую я!.. – Пёс Господень приложил ко лбу Олафа крест, вдавливая серебро в кожу. Он пытался причинить пленнику как можно больше страданий, но Олаф лишь усмехнулся в ответ. Ни крест, ни серебро, не причиняли ему никакого вреда.
- Тёмное отродье!.. – Инквизитор отошёл от привязанного к распятию пленника. И палач, наконец то выбравший нужный инструмент, занял его место.
- Признаёшь ли ты свою вину, «тёмный?» - Прохрипел он, вгоняя Олафу в предплечье длинную толстую иглу.
От боли на миг потемнело в глазах. Олаф дёрнулся, пытаясь освободиться от пут. Но это было бесполезно… Широкие кожаные ремни, которыми он был прикручен к распятию, были достаточно прочными.
- НЕТ!!! – Зарычал Олаф. Его тело не оставляло попыток освободиться. Мышцы напрягались сами собой. Когти резко удлинились и прошлись по распятию, оставив на древесине глубокие борозды.
Псы Господни не обратили на крики пленника никакого внимания. Для них всё это было уже так привычно, так буднично. Эти стены слышали и не такое!..
Боль немного ослабла и красная пелена, заслонившая весь мир, спала с глаз Олафа. По крайней мере на какое-то время он получил передышку. Мысли метались в голове. Эта камера, в которую его приволокли для допроса, была уже знакома ему. Глухие каменные своды над головой, толстые стены и никаких окон. Лишь только крохотная дверь на пути к свободе.
В дальней стене был устроен очаг с открытым огнём. Но им практически не пользовались. Калить пыточные инструменты Инквизиторы предпочитали в специальных жаровнях.
- Упорствует… - Пророкотал один из Псов. – Значит будем по плохому.
«Можно подумать, что вы по хорошему собирались!..» - Подумал Олаф.
Он знал, что будет происходить с ним дальше. Это первый допрос ему практически не запомнился. А потом был второй… И третий… Бесконечные пытки и избиения, чередующиеся с тупыми вопросами!..
Палач склонился над ближайшей жаровней, проверяя готовность. Он выхватил один прут. Скептически осмотрел его, хмыкнул и ткнул обратно в угли. Второй прут понравился ему больше. Металл раскалился достаточно и самый кончик прута пылал бело-жёлтым огнём.
- Вера моя крепка, ибо верую я!
Раскалённый металл, рассерженно шипя, впился Олафу прямо под рёбра. Боль была настолько сильной, что мир перестал существовать. Совсем! Он весь будто бы сжался до размеров того места, к которому прикоснулся раскалённый металл. И время тоже остановилось, до бесконечности растягивая страдания Олафа…
…Олаф очнулся от ледяной воды, которой его окатили с головы до ног. Ухмыляющийся Инквизитор вытряхнул на него из ведра остатки капель и вышел из пыточной.
Олаф дёрнулся, пробуя прочность пут, но те по прежнему были крепки и надёжны. Лишь только суставы рук и ног отозвались резкой болью. Но на боль Олаф давно уже не обращал внимания!.. Он к ней привык.
- Отвечай, исчадие ада! – Пёс Господень рывком повернул его голову к себе и прорычал это практически прямо в лицо. - Веруешь ли ты в господа нашего?!
Второй Инквизитор стоял рядом и часто крестил привязанного к распятию Олафа. Крестил и окроплял святой водой.
Они не понимали одной простой вещи. Олаф не был исчадием Ада! Он был простым человеком… Зато Инквизиторы понимали другое – кресты, серебро, молитвы и святая вода почему то не причиняли пленённой твари никакого вреда!.. А раз молитвы были бессильно, то можно было и раскалённым железом в эту тварь потыкать.
- Верую… - Зло бросил Олаф. – Верую в то, что ты скоро сдохнешь!..
Он столько ненависти вложил в эти слова, что Инквизиторы разом отошли в сторону. Тот, что крестил Олафа, теперь сам перекрестился. В глазах его было сомнение. Неужели?.. Другой же Инквизитор был зол. И он едва сдерживал эту злость.
«…Да брось ты…»
Голос, не мужской и не женский, внезапно нарушил повисшую в камере тишину. И, что самое удивительное, голос этот звучал у Олафа прямо в голове.