Он рухнул на Холли, уткнувшись лицом ей в шею. Высвободив запястья из его ослабевших пальцев, она потянулась к его спутанным волосам, разметавшимся по подушке, но Остин, не сказав ни слова, перекатился на бок, натянул рейтузы и быстро вышел из спальни, словно по пятам за ним гналось скопище демонов.
Холли осталась лежать в темноте, оглушенная и испуганная. Как будто смерч подхватил ее, закружил, а потом внезапно выпустил из своих могучих объятий, и наступила тишина.
По мере того как Остин спускался по винтовой лестнице в главную залу, его шаги становились все тяжелее. Просторное гулкое помещение было пусто; его освещали лишь тлеющие в очаге угли. На столе стояли забытые бочонок с элем и кубок. Гроза затихла, раздавались лишь отдаленные раскаты грома и приглушенный стук дождя.
Услышав нестройный аккорд по струнам лютни, Остин вздрогнул и обернулся. Ему казалось, что в зале никого нет.
— Что вас гложет? Муки совести?
Всмотревшись в забившиеся в углы тени, Остин наконец разглядел копну светлых волос Кэри.
— Твое счастье, что я безоружен. А то, приняв тебя за захватчика-викинга, я отсек бы твою красивую голову.
Издав в ответ на это несколько печальных аккордов, Кэри, склонив голову набок, внимательно осмотрел своего господина.
— Времени вам потребовалось гораздо меньше, чем я полагал.
На мгновение Остин возненавидел друга за то, что тот так хорошо знает его. Неужели оруженосец может читать по его лицу?
Подойдя к столу, Остин от души плеснул себе в кубок эля и осушил его залпом.
— Если хочешь знать, я ее не насиловал.
— Да я ничего такого и не думал. Я не сомневался, что она уступит вашему очарованию. И что же вы сделали? Прорычали ей стихи?
Остин стиснул зубы, борясь с желанием накричать на Кэри.
— Нам такой вздор ни к чему. Она — моя законная жена. Я имел полное право удостовериться, знавала ли она до меня других мужчин.
Голос Кэри был таким же небрежным, как его пальцы, быстро перебирающие струны.
— И?
— Нет, — ответил Остин, презирая самого себя за недовольный голос.
— Но вас это не остановило, не так ли?
Остин снова и снова переживал то мгновение, когда он, ослепленный желанием, проникал в девственное лоно своей супруги. Вспомнив о ее сдавленных стонах, Остин ощутил прилив стыда и тотчас же почувствовал, как вновь пробуждается его ненасытная плоть.
Он с грохотом опустил кубок на стол.
— А что, по-твоему, я должен был сделать? Извиниться и уйти? Сказать: «Простите меня, миледи, за то, что я лишил вас девственности. Обещаю, что впредь такого не повторится».
Подойдя к лестнице, Остин опустился на нижнюю ступеньку, обхватив руками раскалывающуюся от боли голову.
— Да простит меня господь, Кэри, я обошелся с ней словно с последней шлюхой, — сдавленным голосом признался он. — Я ни разу не поцеловал ее губы, грудь. Я не сказал ей ни слова ласки, ни слова нежности. Клянусь, я не старался умышленно причинить ей боль. Ни одним синяком я не запятнал ее прекрасную кожу. — Проведя рукой по волосам, он поднял на Кэри полный отчаяния взгляд. — По крайней мере, я старался.
Кэри задумчиво молчал и перебирал струны лютни.
Остин покачал головой.
— Раньше, пока я не открыл обман своей жены, я так много думал о том, как буду обольщать ее. Благоухающие свечи, вино с пряностями, нежные поцелуи и ласковые слова. Однако сегодня ничего этого не было. Лютня умолкла.
— И она встретила ваше грубое ухаживание, раскрыв…гм-м…объятия?
Остин кивнул.
— В таком случае вам, вероятно, следует задаться вопросом: почему?
Поднявшись с места, Кэри направился из залы, а Остин остался сидеть, уставившись на мерцающие угли. Он обрушился на Холли без нежности и снисхождения, так как опасался, что если позволит своим рукам исследовать восхитительную форму ее тела или разрешит изнывающим от жажды губам испить медовый нектар с ее уст, то навеки потеряет душу.
Однако, уронив голову на руки, все еще хранящие аромат мускуса и мирры, Остин почувствовал, что еще никогда прежде семейное проклятие с такой силой не давило на него.
23
На следующее утро Холли, нежившаяся в лучах утреннего солнца на скамье у окна, увидела удаляющегося ослика. Узнав восседающую на ослике худую фигуру в рясе, Холли, встрепенувшись, встала коленями на подоконник.
Даже с этой высоты были прекрасно видны понуро опущенные плечи всадника. Отец Натаниэль знал, чего ей стоила его свобода. Даже если Остин и не просветил его в порыве злорадства, священник не настолько глуп и понял, что, будь у мужа хоть какое-нибудь подозрение относительно связи своей жены с ее духовным наставником, ему бы пришлось покинуть Каер Гавенмор не на ослике, а на погребальных носилках.
Точно почувствовав на себе ее взгляд, отец Натаниэль, остановив ослика, оглянулся.
Помахав ему рукой, Холли прошептала:
— Да хранит тебя бог!
Натаниэль, не ответив ей, долго не отрывал взора от башни, прежде чем снова тронул ослика. Мучаясь смешанным чувством облегчения и сожаления, Холли провожала его взглядом до тех пор, пока крошечная точка не затерялась среди бескрайних гор и болот, еще не просохших после ночной грозы.
— Остин не должен был отпускать его одного, — пробормотала она вполголоса. — Натаниэль обязательно заблудится. Он или заедет прямиком в болото, или попадет в руки какого-нибудь дикого валлийца и примет от него мученическую смерть.
Но времени горевать по поводу судьбы Натаниэля у нее не было, так как глухой стук отодвигаемого засова предупредил Холли о вторжении в ее владения. Она гордо выпрямилась, готовая с достоинством встретить утреннего визитера.
Однако в спальню пожаловал не ее супруг, а Винифрида со стайкой щебечущих служанок, каждая из которых несла по ведру с горячей водой. Винни, молчаливая, как и прежде, не поднимала головы, но Холли обратила внимание на вновь появившийся у нее на щеках румянец. Губы служанки были сжаты в тонкую линию, точно она была готова разразиться смехом.
Ее беспрестанно мечущийся взгляд перескакивал с предмета на предмет, избегая только лица Холли и смятой постели.
— Наш господин подумал, что сегодня утром вы захотите насладиться горячей ванной, — Винифрида кивнула на белоснежную кипу белья, которую держала в руках. — И вам, наверное, нужно сменить постель.
Молоденькие служанки, наполнив водой лохань, толкали друг друга в бок, украдкой кидая хитрые взгляды на кровать. Винни отвесила ближайшей девушке по толстому заду увесистый шлепок.
Холли встала, приветствуя служанок. Она с такой величественностью склонила голову, словно рубашка ее была отороченной горностаем, а взъерошенные волосы — короной. Если кто-то думал, что она будет краснеть и заикаться от стыда по поводу этого запоздалого, но закономерного акта ее замужества, он страшно разочаруется.
Но Холли все же не удалось сдержать язвительные нотки, прокравшиеся в ее голос.
— Как это предусмотрительно с его стороны! Передайте моему супругу выражения признательности за его щедрость.
— Он решил, что мое общество будет вам приятно, миледи.
Услышав этот знакомый скрипучий голос, Холли почувствовала, как глаза ее застлала пелена горячих слез. Из-за спины Винни показалась Элспет, и ее изборожденное морщинами уродливое лицо показалось Холли самым прекрасным, какое она когда-либо видела. Всхлипывая, на этот раз от радости, нянька бросилась в объятия своей госпожи, и Винни с помощницами деликатно удалились.
Глухой стук упавшего на место засова вывел Холли и Элспет из оцепенения, вызванного их встречей, напомнив, что служанка теперь делит со своей госпожой ее заточение.