— На склад лучше пробраться уже после назначения нового капитана, — посоветовал Арин. — Если пропажу заметят, мы выставим его редкостным болваном.
— Хорошая идея. А тем временем продолжай держать меня в курсе. Нам нужно не упустить шанс, когда он подвернется. Все зависит от тебя.
Здесь Арину следовало бы упомянуть, что Кестрель начала о чем-то догадываться. Нужно было рассказать, что она сочла смерть капитана подозрительной, пусть и не могла знать о том, что умереть ему помогли три раба, два из которых крепко держали капитана, в то время как третий готовил меч. Арин должен был предупредить своего предводителя. Но он промолчал.
Арин старался держаться подальше от виллы. В присутствии Кестрель слишком легко совершить ошибку.
Однажды в кузницу пришла Лира. Арин решил, что госпоже снова нужна свита, поэтому его охватила смесь страха и нетерпения.
— Тебя зовет Энай, — сказала Лира.
Арин положил молот на наковальню.
— Зачем? — С Энай он разговаривал редко и по возможности старался ее избегать. Раба пугал ее пронзительный взгляд.
— Ей очень плохо.
Арин немного подумал, затем кивнул и последовал за Лирой.
Когда они вошли в домик, из спальни раздавалось лишь сопение спящего человека. Потом Энай закашлялась во сне. Судя по звуку, в легких у нее скопилась жидкость.
Кашель прекратился, сменившись хриплым дыханием.
— Нужно позвать лекаря, — сказал Арин.
— За ним поехала леди Кестрель. Она очень расстроена. Надеюсь, скоро вернется. — Запнувшись на секунду, Лира добавила: — Я бы осталась, но мне пора возвращаться на виллу. — Арин почувствовал, как она едва заметно прикоснулась к его руке, прежде чем уйти.
Не желая будить Энай, Арин осмотрелся. В домике было уютно и чисто. Половицы не скрипели. Все вокруг говорило о том, что его обитательница живет неплохо. В углу стояли тапочки, у очага лежали сухие дрова. Арин провел рукой вдоль полки над камином. Его пальцы наткнулись на фарфоровую шкатулку. Внутри лежала маленькая косичка светло-русых волос с рыжеватым отливом, связанная в колечко золотой лентой. Арин знал, что поступает неправильно, но все же не удержался и погладил косичку пальцем.
— Это не твое, — произнес чей-то голос.
Арин отдернул руку и повернулся. Кровь прилила к щекам. С кровати, видневшейся через дверной проем, на него смотрела Энай.
— Простите, я не хотел. — Он закрыл шкатулку.
— Сомневаюсь, — пробормотала женщина и поманила его к себе.
Арин медленно приблизился. Он подозревал, что впереди неприятный разговор.
— Ты много времени проводишь с Кестрель, — проговорила старая няня.
Арин пожал плечами.
— Я делаю что прикажут.
Энай посмотрела ему в глаза. Раб сдался первым и отвел взгляд.
— Обещай, что не причинишь ей вреда, — потребовала она.
Нарушить обещание, данное умирающему, — большой грех.
Поэтому Арин ушел не ответив.
18
После смерти Энай Кестрель сидела у себя в комнате и вспоминала, как няня учила ее рисовать дерево, дуя в трубочку и разгоняя чернила по бумаге. Перед мысленным взором стоял чистый лист. Ее легкие напряглись до боли, и сейчас она словно наяву увидела, как растекаются чернильные ветви. Вот так и горе расползалось по телу, врастая в нее корнями.
Когда-то у нее была мать. Ее не стало. Потом появилась новая мать. Но теперь не стало и ее.
Солнце вставало и заходило, но Кестрель не замечала хода времени. Она отказывалась от еды, которую приносили рабы. Она не читала писем. К фортепиано даже близко не подходила, ведь именно Энай не давала ей забросить инструмент после смерти матери. В ушах звучал голос няни: «Какая красивая мелодия, Кестрель! Сыграй еще». Это воспоминание все крутилось у нее в голове, повторяясь как рефрен. Оно то отзывалось гулким эхом, то затихало, то возвращалось с новой силой. А потом перед глазами возникало осунувшееся лицо няни, капли крови на платке, и Кестрель понимала, что во всем виновата сама. Это она упустила момент, когда нужно было вызвать лекаря. Из-за нее Энай умерла.
Приближался вечер. Кестрель сидела одна в своей утренней столовой, невидящим взором уставившись в окно, за которым бушевала непогода. Вдруг она услышала быстрые шаги.
— Хватит плакать. — Голос Арина прозвучал почти грубо.
Кестрель прижала пальцы к щеке. По ним действительно катились слезы.
— Тебе сюда нельзя, — хрипло произнесла она. В утреннюю столовую мужчин не пускали.