а одна семья, ибо родство угадывалось как по чертам лиц, так и по телосложению и манерах. Семья состояла из шести человек. Сидевшие посередине мужчина, высокий, в годах, и сидевшая по правую руку от него маленькая хрупкая женщина, с бледной, точно восковой кожей были старшим поколением, основателями этой семьи. Они не разделяли всеобщего приподнятого настроения и вежливо, но довольно прохладно отвечали на всеобщие знаки внимания, оказываемые им другими посетителями сегодняшней воскресной службы. Две молодые девушки, несомненно, бывшие сестрами, чертами лица и белоснежностью кожи очень походили на сидящую рядом с ними мать. Темные глаза, обрамленные пушистыми ресницами, черные изгибы бровей, пухлые алые губы - все это они, унаследовали от матери. Только глаза, темные и проницательные, сдержанная величавость и стать выдавали в них близкую родственную связь с сидящим рядом с ними высоким благообразным мужчиной. Рядом с девушками сидели два молодых человека. Черты их лиц были до чрезвычайности схожи с чертами лиц их сестер. Только в силу возраста и пола, они оба были более суровы на вид, нежели их сестры, блиставшие своей нежной красотой. Судя по одежде, один из братьев был военным, серый сюртук безупречного кроя сидел на нем, как влитой, подчеркивая статную атлетическую фигуру. Другой же напротив, был одет настолько элегантно и настолько в соответствии с мужской модой того времени, насколько это было уместно в подобном месте. Прекрасный, темно-синий фрак, несомненно, сшитый на заказ, бутоньерка, уложенные на бок волосы – все говорило о том, что молодой человек тратит немало времени, заботясь о себе и своем внешнем виде. Старший же брат напротив, сидел с видом монаха-аскета, для которого внешняя оболочка не имеет ни малейшего значения против ее внутреннего содержания. Тем временем служба продолжалась. Перед рядами выставленных в церкви скамеек вышел хор мальчиков, все они были примерно одного возраста, и были одинаково одеты. По знаку епископа, проводившего службу, мальчики начали исполнять один за другим рождественские гимны, посвященные рождению Христа. Мало-помалу, разговоры в церкви прекратились. Глаза всех собравшихся были обращены на маленьких поющих ангелочков, облаченных в белые одежды. Представление продолжалось долго. Где-то через два часа после начала службы, когда все присутствующие прониклись, наконец, божественной силой и радостью, наполнявшей церковь от пола до потолка, неожиданно, с громким стуком открылась дверь, и в церковь вошел мужчина. Возможно, его появления никто бы не заметил, если бы он хоть немного постарался войти в церковь незаметно и не привлекать всеобщего внимания. Громко хлопнув дверью, он обвел всех присутствующих ироничным самоуверенным взглядом, и слегка улыбаясь, изобразил театральный поклон. Затем, с непринужденной легкостью, прошел мимо рядов скамеек и занял одно из немногих свободных мест, почти у самого алтаря. Служба тем временем продолжалось. Хор исполнил еще несколько рождественский гимнов, затем епископ прочитал довольно длинную и нудную проповедь и лишь потом благословил своих прихожан. Присутствующие церемонно и неторопливо выходили из церкви. Благородное семейство, немного задержалось, беседуя с епископом, и покинуло церковь последним. Они немного отошли от церкви, когда услышали позади себя торопливые шаги. Глава семейства раздраженно обернулся, решив взглянуть на непрошеного гостя, собирающегося нарушить их скорбное уединение. Увидев, кто это седовласый мужчина, похоже, сменил гнев на милость, и с уже более миролюбивым выражением на лице остановился, чтобы подождать его. Это был тот самый наглец, что так бесцеремонно заявился церковь посередине праздничного богослужения. Сейчас, при свете дня, он выглядел еще более интригующе, чем в церкви. На вид ему было около тридцати, он был высок и широкоплеч. Его лицо нельзя было бы назвать красивым, но все же было что-то такое в нем, что заставляло взгляд остановится. Длинные русые волосы его были собраны сзади в хвост и перевязаны черной лентой и прекрасно гармонировали со всей его наружностью. Высокий и широкий лоб, нос с горбинкой, четкий выступающий подбородок с ямкой посередине, выразительные губы, серые глаза, совсем как неподвижное стальное небо над головами прохожих, чуть прищуренные, проницательные, всевидящие, как волчьи, и такие же неумолимые. В этом взгляде читалось столько решимости и воли, которая никак не сочеталась с некоторой манерностью и театральностью в поведении. Все вместе они заставляли усомниться в его душевном здоровье. Небрежность вкупе с чувством собственного превосходства. Казалось, что ему глубоко безразлично, как его воспринимают окружающие люди. Он производил впечатление настоящего пройдохи, который прекрасно знает себе цену, и не остановится ни перед чем, чтобы получить желаемое. -Герцог Мальборо! - он громко приветствовал седовласого мужчину. Семья, уже успевшая немного уйти вперед, оглянулась на зов. Седовласый мужчина что-то негромко сказал своей жене и детям, и двое юношей, взяв под руки мать, неторопливо направились прочь от церкви, девушки последовали следом. В это время нежданный попутчик нагнал герцога. -Доброе утро, герцог Мальборо! - поздоровался он. -Доброе утро, Джеймс, доброе утро! Вы, как я вижу, не можете хотя бы на минуту успокоиться и перестать привлекать всеобщее внимание. Ваше появление в церкви, могу поспорить, перепугало добрую половину прихожан. -Вы сегодня чересчур ворчливы, герцог, я бы сказал. К счастью, сегодня у вас есть на это повод и поэтому от всего сердца вас прощаю. Примите мои искренние соболезнования, - тихо и без малейшего актерства сказал Джеймс. - Спасибо, Джеймс, думаю, соболезнования уже ни к чему, но, тем не менее, я благодарен тебе, и очень тронут твоей заботой. -Как себя чувствует герцогиня? - спросил Джеймс, глядя вслед удаляющейся семье герцога. Его глаза пристально смотрели за хрупкой фигурой женщины, идущий впереди, и поддерживаемой с обеих сторон своими сыновьями. Она шла, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, сгорбившись, как старое дерево. -Что тебе на это ответить, Джеймс? Так же, как и всегда. Вот уже десять лет, как мы не празднуем Рождество. Для нас этот праздник день скорби. Хуже всего то, что мы даже не можем дать волю ни радости, ни печали, поскольку не знаем, жива наша дочь или Господь уже забрал ее к себе. Если так, значит, на небе стало одним ангелом больше. Но если нет… - он ненадолго замолчал, потом поднял глаза своего собеседника, - в таком случае участь ее может быть весьма и весьма печальной. Испытания, выпавшие на ее долю, могут оказаться настолько тяжелыми, насколько это возможно для живого человека. - Все возможно, господин герцог, и все-таки, по-дружески, я бы вам посоветовал положиться на волю божию. Вы очень много сделали для всех честных граждан этой страны и ее колоний и мне хочется надеяться, что это зачтется, если вам, то хотя бы вашей дочери. - Дальше они продолжали свое шествие вдоль прекрасных особняков, в изобилии украшавших эту часть города. -Итак, молодой человек, - после долгого молчания продолжил герцог, - даже сегодня, в канун сочельника вы не смогли заставить себя явиться в церковь вовремя. И, как я могу судить по вашему осунувшемуся лицу, ночь сегодня была бурной. -Герцог, вы преувеличиваете мои доблести! Хотя, признаюсь честно, поспать мне сегодня удалось немного. -Могу я поинтересоваться, кто та лица счастливица, удостоившаяся такой чести? Ну, во-первых, не счастливица, а счастливец. -То есть?! Милый граф, вы меня смущаете! Вот уж никак не мог подумать, что вы переключите свое внимание на мужчин! -Да будет вам, герцог! – засмеялся Джеймс. – Ночь я провел в обществе начальника полиции, а также к нам периодически присоединялись начальник городской тюрьмы и три полицейских следователя, да еще несколько коронеров. -Ах, вот как! Интересно, что именно побудило вас к такому время препровождению? Дела не оставляют вас в покое даже в рождество? Случилось нечто неожиданное? - К сожалению, у нас возникли некоторые неприятные обстоятельства. С Вашего позволения, я должен буду вам доложить о них, но я хочу дождаться отчета о проведенном расследовании полиции. Дело очень серьезное, и я бы не хотел поднимать тревогу напрасно. -Ну что ж, как хотите молодой человек. Теперь я не на шутку встревожен. -Повод для тревоги у нас есть, но все же, давайте не будем сгущать краски, пока все не выяснилось окончательно.- Джеймс на некоторое время замолчал, погрузившись в свои мысли, но быстро вернулся к действительности, - Как ваша жена? - Для нее это день всегда очень тяжек. Герцогиня чувствует себя так же, как и всегда. По-другому не получится, сами понимаете. Прошло уже десять лет с тех пор, как нашу дочь похитили неизвестные, и нет никакой надежды на то, что мы ее когда-либо вернем. - Почему же, герцог, нет никакой надежды? Надежда умирает последней, как известно. -В этом ты прав, друг мой. Надежда, конечно, жива. Точнее мы очень хотели бы верить, что Джоана еще жива, и что какие-нибудь сердобольные люди приютили ее под своей крышей. Я не хочу даже думать о том, что могло с ней произойти, если она все еще остается в руках своих похитителей. - Герцог болезненно поморщил лицо. Его молодой спутник посмотрел на него с сочувствием. -Я пони