— Он нас найдет, не волнуйся.
И все же Мэл волновалась и это волнение, мысли о том, что же не так с этим карнавалом помогали ей не думать о своих собственных бедах, не думать, в какой ужасной ситуации оказалась она сама, не думать о друзьях, о леди Маргарет и Ричарде, о брате и Киране. Что сделает с ними король, когда узнает об их магических способностях? Она надеялась, что он не станет прибегать к крайностям и просто отправит их подальше, в Стовийский форт, например. И все же один вопрос мучил ее больше всех, заставляя ворочаться из стороны в сторону и тревожно вздыхать. Вопрос, ответа на который она не знала: «куда подевался Воин? Почему не откликается на ее призывы? И почему он не пришел ее спасти?»
* * *
Мэл так и не удалось заснуть, даже после того, как Дара вернулась. В итоге она перестала уговаривать себя поспать и решила тоже пройтись. Говорят, свежий и холодный воздух помогает, но у нее он вызвал только непонятную тревогу. Кругом было тихо, но светло от луны и серебристого нежного «покрывала» снега. Она стояла, глядя куда-то в темноту, и глубоко дышала, стараясь не думать. Что-то насторожило ее, какое-то движение по кромки тьмы. Мэл напрягла зрение, чтобы понять, что же это такое, птица, зверь лесной или один из цыган, но ничего не увидела. Хотела расслабиться, но снова боковым зрением уловила, что у одной из кибиток кто-то стоит. Сердце испуганно замерло, ладони покрылись липким потом, но она не могла сдвинуться с места. Смотрела на тень, а тень смотрела на нее, страшная, рогатая тварь, которую она когда-то видела в Темном лесу. Она думала, что убила его, но…
— Светлааая, — прогрохотало чудовище. — Я помню тебя.
— А я тебя, — прошептала Мэл, не веря собственным глазам. — Убирайся, убирайся откуда пришел.
В ответ чудовище лишь ухмыльнулось и направилось к повозке, где спала со своей мамой одна из девочек.
Она не думала, просто бросилась ему наперерез в надежде, что ее магия отпугнет его. Так и случилось, он отшатнулся, когда она встала перед ним, раскинув руки.
— Убирайся!
— Светлааая, ты думаешь, что сможешь их защитить? Они мои!
— Нет! Они ничьи.
— Ошшшибаешься, — прошипело чудовище и нависло над ней, прожигая своими страшными глазами. — Они мои. Отдай мне их, и ты получишь все, что захочешшшь, отдай, и я исполню твое заветное желание…
«Отдай их ему, и мы снова будем вместе».
Этот голос она узнала бы из тысяч, он принадлежал не монстру, Александру, которой каким-то непостижимым образом стоял сейчас перед ней. Такой родной, такой реальный, смотрящий с любовью и мольбой.
— Этого не может быть. Ты ненастоящий.
— Мэл… как я могу быть ненастоящим? Подойди ко мне, коснись меня, и ты поймешь… Иди ко мне, родная.
Ее била крупная дрожь, ведь все, все в ней говорило, что перед ней стоит он, ее Александр. Что-то случилось с ней в этот момент, в голове крутилась только одна мысль: «Он здесь, здесь», затмевая тихий шепот разума. Она сделала шаг, второй, ему навстречу, почти коснулась, почти дотянулась рукой до его руки, и вдруг он дернулся, зашипел, и видение рассыпалось, оставляя вместо любимого лица жуткие глаза монстра, который резко развернулся, и уже не шипел, рычал, на храброго юного мальчика с большим факелом в руках.
В этот момент она очнулась от своего страшного наваждения и попыталась помешать монстру напасть на дрожащего, испуганного, но такого смелого Горана.
— Нет!
Монстр был слишком быстр, она не знала, что он способен быть настолько быстрым. В мгновение он оказался у нее за спиной и прошипел:
— Ты впустила меня, впустила в свою душу. Теперь и ты моя.
— Нет! — выкрикнула она, обернувшись к нему.
— Да! — чудовище усмехнулось и коснулось ее лица, самое страшное прикосновение в жизни. Она мгновенно замерзла, как в те моменты, когда вытаскивала из лап смерти безнадежных больных. Он был таким же холодным, страшным и опасным, только живым, существующим в реальности, и способным преодолеть все ее защитные барьеры, провести когтем по щеке, наклониться так близко, что сердце перестает биться, а разум вопит о близкой смерти. Что ему стоит спуститься чуть ниже, надавить своим когтем на шею, и она истечет кровью за несколько минут?
Она вздрогнула от громкого детского крика и даже не крика, а визга, способного разбудить и напугать кого угодно, но чудовище, словно не замечало его, оно смотрело в ее глаза, считывало душу, забирало все хорошее, что было в ней.