— О, Всевышний... — её голос теперь походил на испуганный писк. Ардстоун легко расхохотался:
— Вы совсем как дитя, леди Элизабет. Такая невинная. Такая... желанная...
По желанию его руки несчастный халатик девушки затрещал и, как бы она ни пыталась удержать его руками, устремился вниз, на пол, жалкими остатками своего былого великолепия. Всё ещё горячее после ванны, источающее слабый аромат восточных трав обнажённое тело леди Ардстоун оказалось совершенно беззащитным перед тем властным мужчиной, что находился так близко к ней. Элизабет вжалась в стену, даже не пытаясь прикрыться, и не могла отвести взгляда от ужасающего и одновременно так странно манящего мужского органа. Казалось, он и был большим, но как только тело девушки обнажилось, стал просто огромным, ещё сильнее увеличившись в размере и потянувшись к ней. Она и сама не заметила, как облизнула пересохшие губы... затем всё же подняла глаза на лорда Ардстоуна.
Глава 5.3
Его взгляд буквально пылал вожделением. В омуте карих глаз разыгрался пожар, жаждущий захватить её, Элизабет, в свои горячие объятия, сжечь её полностью, чтобы потом возродить из пепла. Этот огонь лучился силой и властностью такой меры, что казался девушке даже неестественным, нечеловеческим... Она чувствовала, как безумеет от него, как кровь бьётся в венах и артериях, приливает к лицу, заставляя щёки становиться пунцовыми. Она дёрнулась, когда Ардстоун коснулся её, нежно дотронулся пальцами до её щеки. В этом жесте отчётливо ощущался целый шквал страсти, с трудом сдерживаемый ради продления мгновений удовольствия.
— Я начну брать Вас прямо здесь, — Фрэнсис склонился над ней, горячо выдыхая слова прямо ей в ухо, отчего по телу пробегала волнующая дрожь. — Я безумею от мысли, что лишу Вас невинности прямо сейчас, моя леди.
— Господи, Фрэнсис... — слова вырывались изо рта девушки шумным шёпотом. Она не могла больше терпеть всё это, одолеваемая болезненным желанием, одурманенная его мужским запахом, острым и горячим, напоминающим восточные приправы, о которые можно легко обжечь нежную кожу губ, но которые стоило попробовать всего один раз — и навсегда остаться им верной в своих вкусах.
— Теперь Вы принадлежите мне, — мужчина дразнил её словами, поигрывая языком с мочкой её уха. — И я смогу сделать с Вами всё, что захочу.
— И что же... Вы хотите? — неожиданно для самой себя спросила Элизабет. Вся её суть воспротивилась этому вопросу, ведь он означал только одно: она сдалась, подчинилась этому властному мужчине, который так бесчестно выиграл её в карты! В ответ Ардстоун вдруг резким движением ухватился за её мокрые пряди волос, потянул их вниз, заставляя девушку поднять лицо к нему.
— Я хочу заставить Вас кричать, — проговорил он в опасной близости от её распахнутых губ, глядя ей прямо в глаза, — и задыхаться от страсти.
Ярость захлестнула её разум. Нет, она не могла позволить ему так просто играть с ней, как с безвольной куклой, как с дешёвой куртизанкой, готовой исполнять любые приказы своего хозяина за мешок золота. Но её тело не слушалось разума: оно отвечало на действия Ардстоуна призывной дрожью. Она со стыдом чувствовала, как её ляжки взмокли не то от пота, не то от чего-то ещё, более пугающего, о чём Элизабет не хотела думать.
Он не дал ей ответить. Впился своими губами в её рот, как и тем ужасным вечером. На этот раз его поцелуй казался ещё более властным и горячим: зубами он кусал её набухшие от прилившей крови губы, языком проникал в её рот, обезоруживая и вызывая ещё больший стыд. Элизабет охнула, её руки непроизвольно потянулись к его плечам с намерением оттолкнуть. Но Фрэнсис опередил её действие: схватил нежные белые запястья и свёл руки девушки над её головой, заключив их в свою ловушку, отчего налившаяся грудь Элизабет со вставшими сосками дерзко вздёрнулась.
— Какая глупость, — граф ухмыльнулся, оглядывая прелести своей пленницы, а ей казалось, что он способен трогать их одним лишь взглядом. Он отнял одну руку, всё ещё удерживая её запястья второй, и жадно схватился за правую грудь. Элизабет завертела головой, прикусила губу, стараясь сдержать непроизвольно вырывающиеся стоны, но от этого те получались ещё более томными и, кажется, лишь сильнее распаляли страсть Ардстоуна. Сильные пальцы сжимали её мягкую плоть, мяли нежно, но настойчиво, заставляя сосок сильнее твердеть и изнывать, а потом принялись и за него: сначала крепко сжали, вызывая череду стонов у девушки, затем отпустили, давая ложную надежду на спасение, и вновь схватились за него, поглаживая и сжимая.