Элизабет вновь огляделась, и на этот раз её усталый взгляд подметил указатель на столбе по центру площади. Девушка направила коня к нему и стала вглядываться в надписи, еле видимые в полутьме. Ей повезло: на столбе был указатель с направлением к лечебнице Святого Алейна. Лошадь фыркнула и, потакая хлестнувшим поводьям, устремилась дальше по улице.
Лечебницу можно было легко узнать средь остальных зданий. Она отличалась от жилых домов огромной тканевой вывеской с крылатым жезлом, увитым змеями. Этот символ, наверное, был одним из того немного наследия Ремской империи, что использовали по всему миру ещё до Эпохи Возрождения, независимо от запретов.
Элизабет потянула поводья на себя, заставляя коня притормозить. Она поняла, что совершенно не знает, что говорить, кем представиться, чтобы ей рассказали подробности о смерти Мойрана. Родственницей? Сестрой? Однако вряд ли лекари не осведомлены о семье лорда. Может?..
Ей стало противно от этой мысли. Дрожь, вызванная воспоминаниями об их последней встрече, чуть было вновь не поглотила девушку, но Элизабет вовремя одёрнула себя. Сейчас не место и не время для слабости. И если то был единственный способ узнать правду, то она готова была им воспользоваться.
Тяжело спустившись с лошади, Элизабет подвела животное к зданию лечебницы и намотала поводья на фонарный столб рядом. После удостоверилась, что плотная ткань капюшона надёжно скрывает волосы. С этой простой, изрядно промокшей нанковой охотничьей курткой с жилетом, несуразными широкими штанами и грубыми полуботинками в Элизабет с трудом можно было узнать графиню и даже в принципе юную леди. Её выдавали лишь тонкая шея, едва открывающаяся под фланелевой рубашкой, мертвенно-бледная кожа, пухлые губы, дрожащие от холода и страха, и вздёрнутый кончик точёного носа.
Девушка мысленно вознесла короткую молитву Святому Алейну, моля о том, чтобы тот услышал её, а после подступила к деревянным дверям и нерешительно толкнула их ладонью. Створка медленно и со скрипом отворилась. Элизабет ступила внутрь, в темноту лечебницы, еле рассеиваемую рыжим отсветом свеч, и её тут же объял резкий запах нашатырного спирта с малой долей настоя валерианы и ещё чего-то, достаточно специфического, чтобы юная леди не могла разобрать его природу. Небольшой тамбур вывел её в помещение с больными, разделённое ширмами. Большинство из них спали, однако некоторых мучил кашель, жутким эхом отдающийся под сводами. Элизабет сделалось не по себе. Она проследовала к самому яркому источнику света в огромном зале — паре свечей на длинном деревянном столе со стопкой бумаг, исписанных чернилами. За столом сидел человек средних лет с начинавшейся сединой и, сгорбившись, что-то писал. Элизабет приблизилась, наблюдая за движениями крепкой жилистой руки, письмо которой больше напоминало нервные и отрывистые почёркивания пером по бумаге. Когда рыжеватый свет пламени осветил её фигуру, мужчина поднял голову. На старом осунувшемся лице в мелких бороздах морщин пролегала усталость, но ясные голубо-серые глаза, еле-еле выцветшие — вероятно, когда-то они имели яркий голубой оттенок, — смотрели почти не щурясь. Мужчина окинул её быстрым взглядом, затем заговорил низким хрипловатым голосом:
— Что привело тебя сюда в столь поздний час, дитя?
Элизабет вздрогнула, затем еле смогла заставить свой голос звучать ровно:
— Я... Я... Я узнала, что лорд Сэндалл Мойран скончался в этой лечебнице. М-мне бы хотелось... узнать, как он умер.
Мужчина прищурился:
— Кто сказал тебе такое?
— Мне сообщил эту печальную новость один наш общий с покойным лордом знакомый. — Элизабет опустила голову. — Понимаете, лорд Мойран и я... Мы были... близки.
Она замолчала, давая понять, что любые другие слова излишни. Девушка еле заставила себя вымолвить эту предательскую фразу и теперь чувствовала, будто принесла себя в жертву... во имя чего?
Мужчина поднялся, его взгляд чуть смягчился. Она сразу уловила в нём жалость. Несомненно, этот человек жалеет столь юное и невинное создание, что, вероятно, горячо влюблено в ныне покойного жестокого и бессердечного графа Мойрана.