Энкир не кричал.
— Ты ещё жива, — говорил он. — Значит, можешь продолжать.
Она часто болела. Тело ребёнка не успевало за нагрузкой. Лихорадка, слабость, тошнота.
Энкир не отменял тренировки.
— Если ты умрёшь от этого — ты бы всё равно умерла от Хаоса.
Иногда он оставлял воду. Иногда — ничего.
Она научилась есть медленно. Спать урывками. Вставать, даже когда мир плыл перед глазами.
Ребёнком она перестала быть постепенно — вместе с исчезновением надежды, что кто-то пожалеет.
К тринадцати Анрия почти перестала говорить. Не из страха — из ненужности слов.
Её движения стали точнее. Глаза — внимательнее. Страх — управляемым.
Энкир начал оставлять её одну. На часы. Иногда — на дни.
В местах, где чувствовалось дыхание Хаоса, а тени двигались слишком медленно. Где воздух казался густым, как перед бурей.
— Смотри, — говорил он. И уходил.
Она училась не закрывать глаза. Училась дышать, когда сердце рвалось из груди. Училась не кричать — потому что крик это приглашение.
Её сила накапливалась.
Каждый раз, когда Анрия выбирала выживание вместо чувств. Каждый раз, когда запрещала себе надеяться. Каждый раз, когда повторяла: «Я не имею права на счастье».
Узор на руке ныл, будто старая рана. Пять линий жгли, напоминая о потере.
— Это не сила, — сказал Энкир. — Это память.
— О чём?
— О том, что ты потеряла.
Она не знала, что это. Для неё это был шрам, который не заживает.
Анрия выросла. Энкир стал жёстче.
Он больше не страховал. За ошибки страдало её тело. За невнимательность приходила боль.
— В академии тебя будут ломать красиво, — сказал он. — Я ломаю честно.
Он учил её скрывать силу. Не показывать всего.
— Громкие умирают первыми. Опасные — последними.
После очередной тренировки Энкир остановил её сам.
— Всё.
Анрия выпрямилась.
— Я недостаточно сильна.
— Я этого и не говорил.
Пауза.
— Ты готова уйти.
— Куда?
— В академию.
Внутри поднялось глухое сопротивление.
— Я не хочу быть среди людей.
— Ты и не будешь.
— Они сражаются и проигрывают.
— Поэтому ты туда и пойдёшь.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты видишь Хаос иначе. Но ты одна. Одиночки умирают быстрее всех.
— Я не хочу снова терять.
— Тогда не привязывайся.
— Зачем мне академия?
— Чтобы понять, почему они умирают.
Он протянул ей простой свёрток.
— Ты не скажешь им, кто ты.
— Я и сама не знаю.
— Этого достаточно.
В ту ночь она не спала.
Сидела, прижав колени к груди, и рассматривала узор на руке. Пять линий едва заметно светились — о клятвах, связях, о тех, кого больше нет рядом.
— Я не могу больше так, — прошептала Анрия.
Голос дрогнул. Она позволила себе это — всего на мгновение.
Магия откликнулась не сразу. Словно сомневалась.
Анрия не гнала чувства прочь. Она попросила их замолчать. Чтобы не рваться каждый раз, когда кто-то улыбается. Чтобы не ждать удара, когда становится тепло.
Заклинание легло тяжёлым покровом. Сердце не опустело. Оно просто стало тише.
Утром она сказала Энкиру, что готова.
Он долго смотрел на неё — словно видел то, что она пыталась спрятать.
— Это не защита, — сказал он. — Это отсрочка.
Анрия кивнула. Она знала.
Когда ворота Академии показались вдали, она почувствовала лёгкую дрожь.
Не страх. Предчувствие.
Она не хотела идти. Но не имела права отказаться.
Потому что оставаться было больнее.
Хайровская Академия Ордена (ХАОР)
Город встретил её камнем. Холодной тяжестью стен, впитавших слишком много чужих шагов.
Анрия стояла у внешнего кольца Хайровской академии и впервые за долгое время позволила себе не идти дальше сразу. Город жил — дышал, двигался, прятал тысячи жизней.
И это причиняло боль.
Живые всегда напоминали о том, чего у неё не было.
За восемь лет у Энкира она привыкла к одиночеству, к тишине, где слышно только собственное дыхание. Там не было рынков, смеха, случайных прикосновений.
Здесь было всё.
Анрия сжала пальцы. Магия отозвалась — завесой, которая отодвигала чувства, как за толстое стекло.
«Я не могу чувствовать всех, — подумала она. — Иначе не дойду».
Хайровская академия не возвышалась над городом — она врастала в него. Старые башни, тёмный камень, следы перестроек и шрамов. Её основали в эпоху, когда миры ещё не рушились открыто, но Хаос уже шевелился на границах.
Орден не верил в героев. Он верил в выживших.
Здесь не учили спасать. Здесь учили стоять, когда спасать уже некого.