«Там, на улице, ночь, там, на улице, мразь,
Я застегиваю пальто.
Если правда о нас – только скотство и грязь,
Значит, мы достойны ее».
В голове плещутся дурные стихи из дурной юности. Вовремя я завязала с поэзией все же – не стяжать мне лавры Веры Полозковой. Не отсыпал боженька таланта – ну да ничего, вон рисую зато вроде хорошо.
Эти стихи, как и почти весь рифмованный бред тех лет, были про Вика, для Вика и о нем. Из тех времен, когда мы взаимно обалдевали друг от друга – что, впрочем, давно прошло.
Я выхожу из квартиры – тамбур с детской коляской, самокатом и чьей-то одинокой клюкой у двери, – спускаюсь в лифте – зеркало отражает молодую стройную женщину с каштановыми волосами и твердым и одновременно безумным взглядом, – и выныриваю во двор.
Джамшут прибыл вовремя. Какой молодец.
Устраиваюсь на заднем сиденье новенького «шевроле».
Может быть, Джамшут плохо понимает по-русски, а может быть, он не настроен беседовать, во всяком случае он не пристает ко мне с разговорами, что меня очень радует. Я молча пялюсь в окно, на огни витрин и пролетающих мимо фонарей, и ни о чем не думаю. Это ужасно, но мне хорошо сейчас. Стыдно и хорошо.
Как можно быть настолько животным?
Наконец мы подъезжаем к моему дому, я расплачиваюсь, благодарю таксиста и прощаюсь.
Живу я в просторной двухкомнатной квартире в «сталинке» – счастливо доставшемся наследстве от бабушки. Много в моей жизни было удач, но, может быть, эта квартира – наибольшая… Я никогда не снимала жилье и не жила в общагах, просто не знала, что это такое.
У меня был свой угол. И весьма приличный.
Конечно, квартира требовала ремонта, но высокие потолки и просторные комнаты и кухня совершенно перебивали в моих глазах недостатки старого дома. Шестьдесят метров личного пространства. Шестьдесят метров, где можно рисовать, пить вино, читать, спать, есть, сходить с ума и ни перед кем не отчитываться.
Нета – да ты самая счастливая женщина в мире. О да.
Однако не успела я зайти домой и как следует порадоваться тому, что у меня этот дом есть, как мое настроение, с чего-то (с чего бы это, а?) ставшее почти идиллическим, разрушил телефонный звонок.
«Юрка» – высветилось на экране смарта.
Ах, Юрочка…
– Нета, привет! – хорошо знакомый мне нахальный молодой голос. – Ты там как?
– Отлично.
– Поздравляю с открытием выставки, кстати! Как все прошло?
– Все о’кей, а ты что-то хотел?
– Ну да, в общем, не знаю… Слушай, не подкинешь две штуки до зарплаты? У меня тут такая ситуация… Не рассчитал малех…
И меня, как холодной водой, окатывает привычным омерзением. Я оказываюсь в нелепом положении женщины, у которой просят в долг – просят, зная, что не отдадут вовремя, если вообще отдадут…
– Юра, ты становишься навязчивым, тебе не кажется?
– Нета, это в последний раз, обещаю! Когда я тебя подводил?
– Постоянно.
– На этот раз все будет не так! У меня край! Ну что ты, не веришь?
Я не верю, но почему-то не могу отказать. Юрочка – сын маминой подруги. Обаятельный блондин с голубыми глазами. Невысокий – не больше ста семидесяти сантиметров роста, проворный, юркий, с отлично подвешенным языком. Юрочка младше меня на два года, в детстве мы много времени проводили вместе. Как и я, он единственный ребенок, и порой в сентиментальном угаре называет меня сестрой – особенно когда кончаются деньги. В долг он просит часто и, надо сказать, в конце концов обычно отдает – только совсем не в те сроки, о которых шла речь.
И ненавидя себя за слабость, я сухо прощаюсь. Юрочка рассыпается в благодарностях, клянется в братской любви и практически вечной преданности. Я не верю его восторженным признаниям, слишком очевидно, что ему просто до зарезу нужны деньги. Даже эта небольшая сумма сейчас для него много значит – может, он хочет выпить, а может, появилась девчонка, которой надо срочно подарить цветы…