Я любил и, бывало, частенько побеждал в подобных состязаниях, но в этот раз, после того, что получил достоверные сведения о волисской подлости и додумался до их коварных планов, шел на него нехотя и с зубовным скрежетом. Тем не менее, едва завидел сидящую с краю самой нижней лавки занозу, откуда ни возьмись, возникло желание покрасоваться — не все же ей на Малея заглядываться — и несколько этапов я прошел на ура, отмечая и интерес, и восхищенный блеск в глазах девчонки. Или это был просто отблеск от зажженных по кругу загона фонарей? Мне хотелось думать первое, поэтому, выполняя очередной трюк — нужно было в галопе пролезть под животом коня, чтобы забраться в седло с другой стороны — я бросил взгляд на ту самую лавку, где сидела мелкая, чтобы увидеть, как поганка вместе с еще парой девиц с нее встает и уходит. Трюк я естественно провалил, растянувшись на земле, едва не попав под ноги к коню. Удивленные товарищи подступили с вопросами, но я, ответив невпопад — до состязания мне не было уже никакого дела — побежал вслед за девицами.
В том, что они что-то задумали — пакость или шалость — я был абсолютно уверен, как убежден и в том, что заноза в этой пакости будет играть ведущую роль. Девицы скрылись в тереме, и пока я решал, последовать за ними или остаться и подождать снаружи, по лестнице, ведущей от светлиц третьего этажа, уже спускалась закутанная в темный плащ фигура.
В этот раз я решил быть умнее и не кричать мелкой сразу, что ее заметил, а проследить. Девчонка, кутаясь в плащ, преспокойно вышла за ворота и направилась в сторону поляны, где уже вовсю шли гуляния, жгли костры, шумела музыка и раздавались веселые крики. Решив, что неуемной занозе взбрело в голову полюбопытствовать, я немного расслабился, чтобы тут же снова едва не впасть в парализующий ступор. Внезапно остановившись под достаточно приметным деревом, мелкая стянула с себя плащ, оставшись в белом одеянии, в котором я от удивления не сразу признал обычную нательную сорочку.
«Что за?!»
Тем временем, заноза, оглянувшись, спрятала плащ под ясень и побежала прочь, в сторону яркой от огней поляны.
— Стой! Куда это ты?! — я все-таки не удержался и окликнул развратницу. Та вздрогнула, оглянулась, заметила меня — я, уже не скрываясь, шел в ее сторону — и припустила, сверкая голыми пятками. Мне, разумеется, ничего не оставалось, как побежать за ней, крича о том, чтобы она остановилась и объяснила свой странный наряд. Но заноза не останавливалась и даже не оглядывалась более.
Забежав на поляну, она едва не притормозила перед преградившим ей дорогу большим костром — я-то понадеялся, что вот-вот ее схвачу — но мелкая, проявив свою заячью прыть, через него перепрыгнула и побежала дальше. Мне под улюлюканье толпы пришлось прыгать за ней. Заноза оглянулась и, сжав губы — видимо, раздосадовав на то, что я не сварился в огне заживо — припустила дальше, снова прыгая, уже через другой костер. Так, где прыгая, а где и огибая кострища, мы и бежали — кричать ей в том шуме, что творился вокруг, было бессмысленно, и я надеялся объясниться с ней, когда поймаю — до самого леса.
Я наивно полагал, что здесь, на границе, она остановится, но глупая козявка побежала дальше. Неужели, не знала, что в эту ночь, когда по всеобщему убеждению пробуждается все охочая до человека нечисть, в лес соваться нельзя?!
— Стой, глупая! — бежал я следом, надеясь, что успею поймать ее быстрее, чем мы удалимся от поляны. Но ошибался. Скорее всего, в ее роду, действительно, были зайцы. Какие-нибудь зайцы-оборотни, которые, наверняка, водятся во владениях ее бабки вместе с другими такими же странными и непредсказуемыми созданиями. Иначе, откуда было это все?! Белым пятном она мелькала передо мной, петляя между деревьями и ловко перепрыгивая через поваленные ветви и деревья. Ни огней, ни людского смеха, оставшихся на поляне, было уже не видно и не слышно, лишь тишина замершего в предвкушении леса.
— Стой, там опасно! — крикнул я занозе в который раз. Та обернулась на бегу и, конечно же, запнулась. Рванув вперед, я достиг ее в два прыжка, но мелкая уже вставала и, не успев убежать, прислонилась спиной к ближайшему дереву. Я навис над ней, опираясь руками об ствол, не давая, таким образом, скрыться, и, рвано дыша, смотрел в широко открытые глаза также пытающейся восстановить дыхание девчонки.