— Подожди! — совсем огорошила она меня своим ответом. Глаза ее снова горели, а рука, указательным пальцем которой она водила по рисунку, немного подрагивала. — Откуда это у тебя, Дарин, сын Валора?
— Лесной подарок, — я очень надеялся, что не покраснел, и снова попробовал освободить свою руку.
— Вторая у кого?! У моей внучки?! — казалось, взгляд ее был готов меня поджечь. Я как-то сразу понял, что княгиня знает, что это означает, а значит, и все остальное тоже, или хотя бы догадывается.
— У нее, — покаялся я и все-таки покраснел. К счастью, бойцы Яросельской делом были заняты — связывали тех пленных, кто остался невредим в пеший строй, а тех, кто был ранен, перевязывали и привязывали к лошадям — и на меня никто не смотрел. А княгиня почему-то обрадовалась.
— Ох, дурни-то, дурни какие! — непонятно чему развеселилась она так, что даже глаза ее странно заблестели, будто от слез. Вернее, над чем она смеялась, было понятно, но я не находил в этом ничего веселого. Да, сглупили, забравшись в лесную чащу в самую развеселую ночь, когда нечисть может творить над людьми, что хочет! Да, получили проклятье на свою голову и другие части тела! Но это еще не значит, что над нами можно смеяться. Особенно тогда, когда мою любимую похитил тририхтский злодей!
— Сейчас не то время и не те обстоятельства, чтобы потешаться, княгиня! — я все-таки выразил ей свое мнение по этому поводу, беря своего коня под уздцы. — Надо торопиться и невесту мою из полона вызволять.
— Невесту?! — почему-то снова рассмеялась та. — Я не смеюсь, а плачу над вами, неучами!
Я удивленно обернулся и, действительно, заметил, как та утирает платочком выступившие слезы.
«Эх, княгиня, если бы вы раньше Катрину признали, то не лили бы сейчас слезы» — отрешенно подумал я, так как мыслями был уже совсем в другом месте, вернее местах, перескакивая из леса, до которого мне было добираться часа два или три, прямо в чертоги, кои представлял себе в виде большого сарая, что стоял на заднем дворе боярина Комыслы.
— Некогда мне с вами, матушка, ни плакать, ни смеяться, — вот стоило заявить это княгини, как та сразу посерьезнела:
— Куда собрался-то, княжич?
— За невестой!
— Так я понимаю, что не за грибами. Неужели, как есть, на север поскачешь?
— Думаю лешего попросить тропу мне проложить до магической границы ханства, — неохотно ответил я, но Яросельская не стала допытываться, откуда я вожу с лесным духом знакомство.
— Хороший план, — кивнула она. — Вот только не вмешиваются лесные в дела людские, может и отказать лесник. К тому же, перейдешь ты границу, что дальше делать будешь? Ножичком этим ржавым направо и налево махать?
Меч у меня в руках, действительно, был весьма посредственный, поэтому заступаться за него я не стал. Да и леший за свой долг передо мной уже сполна расплатился.
— Пойдешь со мной, — вдруг заявила княгиня, очевидно, успев заметить мелькнувшее сомнение на моем лице. — Савелий! — окликнула она уже командира своего отряда, прежде чем я успел ответить. — Закончите здесь, потом двигайтесь к Талидилу, я воеводе вестника отправлю.
Взяв меня под руку, Яросельская достала из своей пристегнутой к поясу сумки бледно-желтый шар и сдавила, открывая портал. Я не сопротивлялся, так как от ее надела до ханского чертога было в полтора раза ближе, чем от оурийской границы, что значительно сокращало мне путь.
— Есть у меня несколько артефактов, что тебе пригодиться смогут и границу пересечь тревогу не вызвав, и незамеченным к логову ханскому пробраться, — говорила княгиня, едва мы вышли из портала в ее тереме, настойчиво подводя меня к дивану. — Присядь, зятек, я тебе настойкой бодрящей напою, путь у тебя впереди неблизкий и тернистый.
Я присел, а хозяйка терема быстро вышла из светлицы, чтобы вернуться уже с небольшой крынкой в руках. Меня немного тревожило ее подозрительно доброжелательное ко мне отношение — вот, зятем даже назвала — тем не менее, я первым делом послушно выпил предложенный травяной настой. Все-таки и бессонная ночь, и полный отчаяния день давали о себе знать, поэтому бодрящая настойка была как нельзя кстати. Однако стоило поставить опустошенный сосуд на стоящий рядом столик, как голова быстро отяжелела. Я хотел, было, возмутиться, но рот уже не открывался, вдобавок, сами собой закрылись глаза, а щека упала на что-то мягкое, видимо, вовремя подложенную старой прохиндейкой подушку.