Лена постелила на пол рядом с его лавкой покрывало и проводила почти все время сидя на нем. Прислушивалась к дыханию раненого. Протирала ему раны на губе и спине. Он не стонал, не жаловался, только иногда задерживал дыхание, пережидая острый приступ боли. И не ел. На все предложения девушки о еде ответом ей были закрытые глаза и полное безразличие.
Лене тоже кусок в горло не лез. Хотелось выть и лезть на стену. Если бы она могла хоть что-то! Мама всегда, когда они болели, находила возможность облегчить страдания, поддержать, помочь. Бежала в аптеку и магазин за вкусненьким, подсластить горькие - во всех смыслах - пилюли. А тут ни мамы, ни лекарств. Если бы хотя бы знала, как добраться до дома Хозяйки! Не отказала бы в такой ситуации, у нее по стенам гербария было достаточно. И она точно знала, как его использовать. В отличие от обычной городской девчонки. Ей что тысячелистник, что душица - все одно. А всем известная амброзия в список лекарственных не входит.
Девушка изредка проваливалась в тревожную дремоту, практически потеряв ощущение реальности и счет времени. Видела свой дом, старые высоченные клены у лавочки у подъезда. Бабушек, греющихся на солнышке и лениво обсуждающих последние новости двора и мира. Отчима, отрешенно курящего у приоткрытого окна. Как мама не ругалась, он так и не бросил свою привычку, бегая на кухню пока она была на работе. Брата, сосредоточенно сидящего в наушниках перед монитором. Лена помнила, как он хотел себе новый компьютер и какой был скандал, когда ему отказали. Брат даже пошел на подработку в магазин грузчиком. Продержался, правда, не долго. Денег вот только на монитор да на наушники тогда и хватило. И, конечно же, несколько грязных чашек рядом с клавиатурой и небрежно приткнутая на угол стола тарелка. То, за что с Лены бы мама спустила три шкуры, брату позволялось без малейшего замечания с ее стороны.
Мама… Да, она являлась во сне гораздо чаще остальных. То такая, какой Лена помнила ее в последние дни. С сеточкой усталых морщин. С сединой, все сильнее расползающейся от висков. Грустная, со своей спокойной и нежной улыбкой. Украдкой заглядывающая в комнату к брату. Или в упор не замечающая давящегося сигаретным дымом отчима, как можно незаметнее прикрывающего окно. Или, не видимая, пришедшая на ночь поцеловать старшую дочь. Но ощущаемая каждым из органов чувств: неповторимый запах ее кожи, звук осторожных шагов, тепло ее шершавых рук и мягкость губ. Все, что напоминало о ней сейчас, вызывало острую щемящую боль в сердце.
То совсем молодая, из тех времен, когда они жили только вдвоем. Смеющуюся, глаза с грустинкой. С широкой улыбкой и в старом красном пальто, о котором Лена мечтала все детство, забираясь в шкаф и вдыхая его запах, представляя себя в нем вместо мамы. Почему-то она казалась себе невероятно важной, взрослой и красивой в этом потертом заношенном, но все равно ярком пальто. Красное на красном. Красное как кровь.
- Так, - сказала мама во сне, повязывая передник с веселыми вишенками в далеком несуществующем городе. - Больной должен кушать! - и Лена проснулась. Словно вынырнула не из тяжелой дремы, а из озера тоски и безнадежности.
- Так, - сказала Лена, вставая и отряхивая помятое платье. - Ты, конечно, как хочешь, но умереть я тебе не дам. И уж точно не от голода. Чего б ты себе там не удумал.
Ответом была привычная тишина. За эти два дня Йохан не произнес ни слова. Только молча принимал заботу, не имея возможности от нее отказаться.
Первое лекарство - сытный питательный бульон! - говорила мама. За неимением других лекарств пришлось с этим согласиться. Остатки мяса - темное, жилистое, не птичье, пара вареных картошин из замка да горячая вода - чем не суп? Дольше, чем готовить, пришлось воевать с Йоханом. Он совершенно не собирался ничего есть. Его б воля - впал бы окончательно в забытье и никогда не просыпался. Но Лена, подстегиваемая перспективой полного одиночества, упорно раз за разом продолжала кормить, промывать, умывать, приносить отхожее ведро, стыдливо выбегая за дверь.
Это дало свои результаты. К вечеру третьего дня Йохан смог сесть и самостоятельно поесть. Он по-прежнему был крайне бледен и слаб, но хотя бы уже не лежал без движения все время.
- Там, в твоей комнате, на печи мешок с травами, принеси, - первая сказанная за три дня фраза испугала Лену настолько, что она с грохотом уронила ведро с водой, которое только что принесла.
- Что? - грубее, чем хотелось бы. Слишком неожиданно он заговорил. Досада взяла за разлитую воду. Не так-то просто ее сюда донести.