Повторять он не стал. Отставил плошку, из которой только что поужинал, и медленно, опираясь на лавку, попытался встать.
Лена, тихо ненавидя себя, его и весь мир, обошла мужчину по самой широкой дуге, которую позволяла сделать комната, и отправилась на поиски указанного мешка. До этого момента ей не приходило в голову осматривать дом, и, уж тем более, лазить по таким закуткам. Не до того было.
- Вот, - мешочек пропах пылью и, судя по внешнему виду, побывал в очень многих и не самых приятных местах. Грязная печь- одно из них.
Йохан молча развязал горловину и вытряхнул на ладонь горсть трухи вместе с несколькими оставшимися целыми листочками какой-то травы.
- Добавь в воду, настаивай до утра, буду пить.
- Хорошо, - как ни хотелось сказать ему что-нибудь очень неприятное, сдержалась. Еще одна заповедь мамы - худой мир лучше доброй ссоры - для их отношений подходила как нельзя лучше.
Йохан знает, что там была за трава, но это помогло. К вечеру следующего дня мужчина уже гораздо увереннее держался на ногах. Он даже начал проводить больше времени на улице, чем в доме, заходя только на ночь или поесть. Лену это страшно задевало. С одной стороны, она была горда собой, что в такой непростой ситуации смогла поднять раненого человека на ноги без чьей-либо помощи. С другой - обижало равнодушие Йохана. Говорил он только по делу, ни единого лишнего слова. Дай, на, там, не так, вон там - и весь диалог. Ее неловкие попытки завязать более содержательный разговор раз за разом терпели неудачу. Нет, он не отказывался отвечать на ее вопросы, но отвечал так сухо и односложно, что пропадало всякое желание продолжать. С долгожданным обучением была примерно та же история - его не было. Все, что она научилась делать по дому за это время - ее личная заслуга. Мужчина в этом не участвовал. Единственный близкий контакт, который вынужденно поддерживали, было промывание ран все тем же отваром дважды в сутки. После обработки еда. Потом сразу на улицу и до сумерек в доме он не появлялся. Ужин. Снова обработка и сразу спать. Лучину девушка уносила к себе сразу после того, как Йохан, терпеливо снеся очередную процедуру, накрывался с головой и отворачивался к стене.
По ночам, лишившись необходимости дежурить у его кровати, Лена тихонько плакала от одиночества и обиды, закутавшись в покрывало в своей комнатушке. На что она надеялась, вкладывая все силы и душу в лечение чужого ей человека? Собачья преданность и благодарность до гроба была ей не нужна, она и не просила об этом. Обычное человеческое тепло, внимание, доброе слово хотя бы. Но Йохан упорно молчал и отводил взгляд. Он едва терпел ее прикосновения. Даже когда боль понемногу отступила, и обработка ран перестала быть опасной, его спина оставалась напряженной как струна. Он всегда чуть наклонялся вперед, стараясь держаться на самой грани досягаемости рук девушки. В другое время, случись им встретиться в дверях или любой аналогичной ситуации, Йохан всегда отступал, уходил. Отдергивал руку, когда они одновременно тянулись за сухарем. Словно ему была недопустима сама мысль прикоснуться к ней.
Еще одним поводом для беспокойства была еда. Точнее, ее стремительное убывание. Лена накладывала ему гораздо больше, чем себе. И хотя вместе они ели не так уж много, оставалось совсем немного, буквально на несколько дней. Больше недели с момента прихода сюда они жили на подачке от добрых слуг из замка и скудных запасах, найденных в доме. Попытка поднять эту тему закончилась очередным провалом. Мужчина молча выслушал ее скомканные объяснения и встал из-за стола, оставив свою порцию нетронутой, и ушел.
Лена, оставшись одна, тихонько всплакнула от обиды, а потом, неожиданно для себя самой, разозлилась. Было бы посуды больше - разбила б половину. Злость породила жажду немедленных действий.
- Индюк надутый! Баран упертый! Козел безрогий! - от души ругалась девушка, вихрем носясь по дому. - Руки отдергивает, место уступает. Жмется как мимоза-недотрога. Я что, прокаженная какая? Грязная? Ишь, выискался.
Впрочем, какое-то здравое зерно в этом все же было. За прошедшее время у девушки совершенно не осталось чистой одежды. Часть блузок, платье и даже белье пошло на повязки и тряпки. Оставшегося было совсем мало, и с учетом проживания в лесу и уходом за тяжело раненым быстро стало несвежим. Не из грязи слеплено, но и в приличное общество путь заказан. Лена, поразмыслив, собрала в ведро всю имеющуюся одежду. Полноценной стирки не выйдет. Уже хотя бы потому, что нечем мылить - ни порошка, ни мыла, ни даже щелочи найти ей не удалось. Но если прополоскать в реке, а потом залить горячей водой для дезинфекции - и то хлеб.