– Так вот, – продолжает отец, – когда мужчина очень-очень любит женщину…
– Или, – добавляет мама, выразительно на него глядя, – когда мужчина любит мужчину или женщина любит женщину…
В одной руке она еще вертит красную ленточку.
Отец кивает:
– Мама права. Или когда мужчина любит двух женщин, или трех, за кулисами после большого рок-концерта…
– Или, – подхватывает мама, – когда целая камера заключенных очень-очень любит новенького…
– Или, – вставляет отец, – когда банда мотоциклистов едет за амфетамином по юго-западу Штатов и очень-очень любит одну напившуюся байкерскую девчонку…
Да, я знаю, что их ждет машина. «Приус». Какому-то пиарщику уже приходится переносить время их прибытия. Несмотря на это, я все равно озадаченно морщу свой детский лобик в гримасе, которой мои обколотые ботоксом родители могут только позавидовать. Я перевожу взгляд от маминых глаз к папиным и вижу, как они мутнеют и стекленеют от ксанакса.
Мама задирает подбородок и встречается глазами с отцом.
Отец выпаливает:
– Да пошло оно все!
Он сует руку в карман смокинга и достает коммуникатор. Он приседает рядом с креслом и подносит крошечный компьютер к моему лицу. Откинув крышку, он набирает Ctrl + Alt + P, и экран заполняет наша медийная комната в Праге. Папа нажимает на кнопку, выводит телеэкран на дисплей коммуникатора, набирает Ctrl + Alt + L и прокручивает список названий. Наконец останавливается на одном фильме, и по следующему нажатию экран мельтешит путаницей рук и ног, болтающимися бритыми мошонками и вздрагивающими силиконовыми грудями.
Да, может, я и девственница, мертвая девственница, которая почерпнула свои знания о плотском из расплывчатых метафор в романах Барбары Картленд, но я прекрасно отличаю фальшивые сиськи от нормальных.
Операторская работа просто ужасна. От двух до двадцати мужчин и женщин борются друг с другом, лихорадочно насилуют все имеющиеся отверстия всеми наличными пальцами, фаллосами и языками. Тела глотают тела. Освещение жуткое, звуковая дорожка зациклена – какие-то любители, даже не члены профсоюза, сценарий отсутствует в принципе. То, что мне показывают, похоже скорее не на половое сношение, а на извивающихся, корчащихся, еще не совсем умерших, но уже частично разложившихся обитателей групповой могилы.
Мама улыбается, кивает на экран коммуникатора и говорит:
– Понимаешь, Мэдди? Вот откуда берутся дети.
– И герпес, – вставляет отец.
– Антонио, давай не будем. – Потом мама снова обращается ко мне: – Юная леди, ты абсолютно уверена, что тебе не нужен ксанакс?
Отвратительную маленькую оргию прерывают: на дерущиеся тела накладывается надпись «Входящий звонок». Вверху коммуникатора мигает красный огонек, звенит пронзительный сигнал. Отец говорит:
– Подожди-ка, – и подносит к уху коммуникатор. Мерзкое сборище переплетенных конечностей и гениталий дергается у его щеки; видеопенисы извергают тошнотворную влагу у его глаза и рта.
– Алло? Хорошо, спускаемся.
В ответ на предложение ксанакса я снова мотаю головой: нет, спасибо, не надо.
Мама роется в вечерней сумочке.
– Это не настоящий подарок на день рождения, но на всякий случай…
И дает мне что-то круглое – свернутую ленту чего-то блестящего, то ли пластика, то ли резины, с повторяющейся много раз мультяшной кошачьей мордочкой. Пластмасса (или фольга?) скользкая, почти влажная, и когда я беру ее в руку, сверток падает на пол и разматывается, бесконечно размножая кошачью мордочку. Длинная полоса, расшитая на квадратики, тянется от моей руки к полу и издает медицинский запах латекса.
К этому времени мои родители уже ушли. Они закрыли за собой дверь раньше, чем я поняла, что держу в руках ленту презервативов «Хелло Китти» длиной в пятнадцать футов.
XVIII
Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Понемногу я забываю свою жизнь на земле, забываю, как это – чувствовать себя живой и жить. Однако сегодня кое-что шокировало меня и заставило если не вспомнить, то хотя бы понять, сколько всего я забыла. Или вытеснила из памяти.
Компьютерный автонаборщик ада чаще всего звонит по номерам, исключенным из справочников. Я почти слышу запах тушеного тунца, обогащенного ртутью, в дыхании людей, чей ужин я прерываю. Он слышен даже по оптоволоконному кабелю или чем там соединены земля и ад. Они кричат на меня. Их салфетки запиханы за воротник и хлопают по груди, все в пятнах салатной заправки «зеленая богиня» или «для гамбургеров». Разозленные люди в Детройте, Билокси и Аллентауне кричат:
– Иди к черту!