Мама снисходительно и терпеливо молчит, ждет, когда стихнут аплодисменты целого мира обожателей.
А мои руки и ноги тщетно бьются, разбрасывают тарелки с огромными креветками. Мои отчаянные конвульсии переворачивают миски с остывшими куриными крылышками, проливают заправку «Ранчо», разматывают омлетные рулеты.
Камеры снова находят в зале отца; он сияет улыбкой.
Когда аплодисменты стихают, моя безмятежная мать, улыбающаяся и загадочная, говорит:
– Перед тем как вручить «Оскар» этого года за лучший игровой фильм… я бы хотела поздравить свою дорогую, милую дочурку Мэдисон с восьмым днем рождения…
На самом деле мне уже тринадцать. В моих ушах бьется пульс, в нежную кожу на горле врезаются презервативы. Зрение заполняют звезды и кометы красного, золотого и синего цвета, они заслоняют мрачное лицо Горана, загораживают от меня потолок и сияющую фигуру матери. В своей школьной форме – свитере и юбке-брюках – я истекаю потом. Мокасины слетают с ног.
Мое зрение сужается до туннеля, по краям вырастает рамка темноты. Я еще слышу голос матери:
– С днем рождения, моя милая девочка! Мы с папой очень, очень тебя любим! – Через секунду ее голос совсем глухо, издалека, добавляет: – А теперь спокойной ночи, и сладких тебе снов, любимая моя…
В номере слышны пыхтение и вздохи, кто-то шумно дышит, но не я. Это Горан, который сопит, стараясь меня задушить, задушить точно так, как я ему приказала по правилам игры во французские поцелуи.
Теперь я взлетаю, мое лицо приближается к крашеной штукатурке потолка. Мое сердце не бьется. Дыхание остановилось. С самой высокой точки номера я оборачиваюсь к Горану. Я кричу:
– Поцелуй меня!
Я ору:
– Сделай мне поцелуй жизни!
Но ничего не слышно, если не считать шума аплодисментов по телевизору.
Я лежу раскинув руки и ноги, похожая на остывающие блюда вокруг. Моя жизнь недораспробована, растрачена впустую и скоро пойдет в утиль. Мое распухшее, багровое лицо и посиневшие губы – просто конгломерат прогорклых жиров, совсем как остывшие луковые кольца и заветренная картошка. Моя драгоценная жизнь свелась к каким-то густеющим и сворачивающимся жидкостям. Высыхающим белкам. Роскошный ужин, от которого отщипнули всего пару кусочков. Едва попробовали. Выбросили, отвергли, оставили.
Да, я знаю, это звучит совсем холодно и бесчувственно, но зрелище и вправду жалкое: тринадцатилетняя именинница валяется мертвой на полу гостиничного номера. Что ж, зато меня не захлестывает жалость к себе. Я вишу под потолком и больше всего на свете хочу вернуться и исправить эту ужасающую ошибку. Я лишилась и папы, и мамы. Я лишилась Горана. И что самое худшее, я лишилась… самой себя. Этими романтическими махинациями я все испортила.
По телевизору моя мама собирает губы бантиком. Прижимает кончики наманикюренных пальцев к губам и посылает мне воздушный поцелуй.
Горан выронил ленту презервативов и изумленно смотрит на мое тело. Потом вскакивает, бросается в спальню, выбегает уже в куртке. Он не берет ключ от номера. Он не собирается возвращаться. И не звонит в 911. Мой возлюбленный, объект моей романтической привязанности удирает из гостиничного номера, ни разу не оглянувшись.
XXIV
Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Спроси у меня, чему равняется квадратный корень «пи». Спроси, сколько пеков в бушеле. Спроси что хочешь о трагической судьбе Шарлотты Бронте. Я могу совершенно точно сказать, когда погиб Джойс Килмер во второй битве на Марне. Я знаю, какие именно комбинации клавиш, Ctrl + Alt + S или Ctrl + Alt + Q, дают доступ к камерам наблюдения, управляют светом и положением окон в моих запертых комнатах в Копенгагене или Осло, в тех комнатах, где моя мама устроила холод как в морозилке… как в архиве, где электростатические фильтры воздуха не дают оседать даже пылинкам, где моя одежда и обувь и мягкие игрушки ждут в темноте, защищенные от влажности и выгорания, терпеливые, как алебастровые сосуды и позолоченные фигурки, которые сопровождали в гробницу всех малолетних фараонов. Спроси меня про экологию на Фиджи и про разные причуды голливудских модников. Прикажи описать политические махинации, без которых немыслима жизнь в закрытом швейцарском интернате для девочек.
Только не спрашивай меня, как я себя чувствую. Не спрашивай, скучаю ли я до сих пор по родителям. Не спрашивай, плачу ли я от тоски по дому. Конечно, мертвые скучают по живым.
А еще я – лично я – скучаю по чаю Twinings English Breakfast и чтению Элинор Глин в дождливые дни. Скучаю по цитрусовому аромату Bain de Soleil, моего любимого крема для защиты от солнца, по нардам, в которых я обыгрывала сомалийских служанок, даже по гавотам и менуэтам, которые меня заставляли разучивать в школе.