Еще к моему отцу в больших количествах липнут косяки блондинистых «ассистенток режиссера», все в сексуальных черных перчатках, как стриптизерши, все соревнуются друг с другом длиной ног, обнажив как можно больше загорелых и эпилированных ляжек из-под своих черных мини-юбок, сжимая новенькие библии в черном кожаном переплете, как клатчи от Шанель. Очевидно, что никакие они не ассистентки, а просто с отцом спят – при всех его благородных высокоморальных изречениях, – но он не сможет включать их зарплаты в бюджет съемки, если признается, что работают они только губами и языком.
Этот плаксивый медиацирк собрался вокруг моих бренных останков, упакованных в органический кокон из неотбеленного бамбукового волокна с какой-то имбецильной псевдоазиатской каллиграфией. Все это очень напоминает огромную желтовато-белую какашку, покрытую китайским граффити; рядом поджидает новенькое надгробие. Какой мириад унижений живые навязывают мертвым! На камне вытесано мое абсурдное полное имя – Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер, чудовищная тайна, которую я тщательно скрывала все тринадцать лет и которую этим мисс Бимбо фон Бимбо явно не терпится разболтать всем моим бывшим одноклассницам. Не говоря уже о том, что врезанные в гранит даты моего рождения и смерти навсегда закрепят в истории, что мне якобы девять лет. И, будто этого мало, эпитафия гласит: «Теперь Мэдди покоится на уютной груди Вечной Богини и припала к ее священным сосцам».
Да-да, весь этот дебилизм – то, чего ты заслуживаешь, если умерла без нотариально заверенного завещания. Я мертва и стою довольно далеко от этой безумной толпы, но все равно слышу, как воняют их косметика и лак для волос.
Если я не знала значения слова «имбецильный», то уж теперь точно в курсе. Что касается «абсурдный», достаточно оглядеться.
Если вы готовы переварить еще один факт о послежизни, то вот он: никто так не горюет на похоронах, как сами умершие. Потому я и преисполняюсь отчаянной благодарности, когда отвожу взгляд от этого печального зрелища и вижу у обочины, на краю кладбищенской аллеи, праздностоящий «линкольн». В блестящем навощенном и отполированном черном боку отражается армия плакальщиков… Голубое небо… Надгробия… Там и вправду отражается все – кроме меня, потому что у мертвых нет отражения. На земле мертвые не отбрасывают теней и не запечатлеваются на снимках. И, что самое приятное, рядом с машиной стоит шофер в форме. Его волосы спрятаны под фуражкой, а лицо – за зеркальными темными очками. В черной краге он держит белый планшет, на котором крупными печатными буквами написано: МЭДИСОН СПЕНСЕР. На отвороте у него хромированный значок с выгравированным именем, но я решила не напрягаться, потому что давно знаю, что забуду его имя в ближайшую миллисекунду и просто стану называть его Джорджем.
Я полжизни разъезжала на таких авто и знаю, что и как. Я делаю шаг, потом еще один, и еще, а шофер без слов открывает заднюю дверь и отступает, чтобы я вошла. Он слегка кланяется и салютует мне краешком планшета. Как только моя юбка-шорты прочно устраивается на сиденье, шофер закрывает дверцу с хлопком – этаким солидным стуком качественной американской «наземной яхты».
За массивной дверью я перестаю слышать живой мир снаружи. Окна затемнены, и меня словно коконом окутывают черная кожа сидений, пропахшая средством для ухода, прохладный кондиционированный воздух, мягкий блеск туманного стекла и латунной отделки. Звуки доносятся только из-за старомодной перегородки между передними и задними сиденьями.
За ароматом кожи улавливается другой запах, более слабый – будто в этой машине недавно очистили и съели вареное яйцо. Слабый запах то ли серы, то ли метана. А еще пахнет поп-корном… Поп-корном и карамелью, шариками из попкорна. Окошечко в перегородке закрыто, но я слышу, как водитель садится и щелкает застежкой ремня безопасности.
Двигатель заводится, автомобиль медленно и лениво трогается с места. Спустя какое-то время передок машины задирается вверх. Чувство такое же, как на первой горке аттракциона или на сложной взлетной полосе в маленьком альпийском аэропорту в Локарно.