И тут с неба, говорит Арчер, зигзагом спустился белый палец света, и все его тело зажарилось на огромной булавке.
– Прямо здесь, – говорит он, встав рядом с могилой сестры, на то место, где закопали его самого. Он ухмыляется: – Приход знатный!
На этом участке стриженой травы больше дюжины могил в каждую сторону, на этой аллее еще витает дух танца Арчера. Новое поколение травы, зеленое и мягкое, как первые травинки, выросшие на поле боя, очерчивает каждый ядовитый след, оставленный Арчером до удара молнии. Везде, где он топнул своими ядовитыми ботинками, говорит он, трава умерла, и только теперь выросла снова, чтобы стереть его ночную хореографию.
Всего пару дней спустя после того, как Арчер превратился в гигантский богохульный шашлык на собственном раскалившемся докрасна пирсинге, его последние слова выступили ядовитыми желтыми буквами, четко видимыми на ухоженном зеленом фоне. Гробовщики, которые несли его гроб к могиле, прошли по его последним па, по мертвенно-желтым буквам, слишком большим, чтобы их мог прочитать кто-то, кроме божества. Это были два слова: «Я ЕБАЛ».
– Двое детей за неделю… – вздыхает Арчер. – Бедная мама!
Наступает тишина. И тут я ловлю в ночном ветерке свое имя, слабое, как далекий запах свечей, поджаривающих внутренности тыкв. Где-то за горизонтом меня зовет хор трех тихих голосов. В далекой темноте три разных голоса повторяют:
– Мэдисон Спенсер… Мэдди Спенсер… Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер…
Эта песня сирен зачаровывает, захватывает, манит меня в неизвестное, и я, спотыкаясь, иду на поиски. Я пробираюсь между надгробиями, загипнотизированная. И ужасно злая.
За мной Арчер кричит:
– Ты куда?
У меня встреча, кричу ему в ответ. Только не знаю где.
– На Хэллоуин? – кричит Арчер. – Нам всем надо вернуться в ад к полуночи.
Не волнуйся, кричу я, а сама стремлюсь, заколдованная, на поиски таинственных голосов, спешу на звук собственного имени.
– Не беспокойся! Увидимся в аду!
XXXVIII
Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер.
Ты бросил мне перчатку. Ты навлек мой гнев на свой дом. Теперь, чтобы доказать, что я существую, я должна тебя убить. Как ребенок переживает отца, так и герой должен похоронить автора. Если ты действительно меня пишешь, твоя смерть положит конец и моему существованию. Что ж, невелика потеря. Жизнь в роли марионетки не стоит того, чтобы ее проживать. Но если я уничтожу тебя и твой дурацкий сценарий и все еще буду существовать – то слава мне, ибо я стану хозяйкой собственной судьбы.
Когда я вернусь в ад, готовься умереть от моей руки. Или будь готов убить меня.
Сбылись мои худшие страхи. В швейцарском интернате, где я однажды заперла себя на улице голой посреди снежной ночи, я стала призраком и ожила в россказнях глупых девчонок из богатых семей.
Почему это всем моя жизнь кажется историей, кроме меня самой?
Набившись в маленькую комнату, где когда-то жила я, ученицы разных классов – хихикающие, нервные девчонки – провели этот Хэллоуин вокруг моей бывшей кровати. На ней приблизительно в тех же позах, как тогда, когда душили, а потом дразнили и возвращали к жизни меня, сидят эти три мисс Стервы фон Стервоски. Это хор их голосков, голосков мисс Прости Проститутсон повторяет:
– Мы призываем вечную душу покойной Мэдисон Спенсер. – В унисон: – Приди к нам, Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер.
И все трое хихикают над моим абсурдным именем. Потом нараспев говорят:
– Мы требуем, чтобы призрак Мэдди Спенсер пришел и слушался нас…
То эти мисс Стервоски, то Сатана. Почему все хотят, чтобы я их слушалась?
На середине кровати стоит тарелка, украденная из столовой, с несколькими зажженными свечами. Свет в моей бывшей комнате не горит. Шторы открыты, видны рваные контуры деревьев в холодной ночи. Дверь в коридор заперта.
Одна мисс Блуд Макблудон свешивается с края кровати, засовывает руку под матрас и достает книгу с истрепанными страницами.