Пшеполдница приближается к внешней окраине странного города, и с высоты видно, что самые старые, внутренние его части из периодов еще до этрусков, инков и первых месопотамских племен уже раскрошились и превратились в труху и глиняную пыль.
Это место – мозговой центр и головная контора ада.
Леонард кричит:
– Ovdje.
Великанша замирает на месте.
От внешних стен города тянутся длинные очереди из грешников. В буквальном смысле, без всякого преувеличения, мили и мили проклятых душ. Каждая очередь ведет к своему входу, время от времени кто-то попадает внутрь, и тогда люди в очереди продвигаются на шаг вперед.
Леонард кричит:
– Prekid.
Он кричит:
– Ovdje, пожалуйста.
Слушая эту странную славянскую галиматью, я размышляю, насколько она близка к языку мыслей Горана. Загадочному, непостижимому наречию воспоминаний и снов моего любимого возлюбленного Горана. К его родной речи. Честно сказать, я даже не знаю, из какой именно разоренной войной страны происходит мой Горан.
Да, я клялась, что оставлю надежду, но у всякой девчонки есть право страдать от неразделенной любви.
Мы приближаемся к «хвосту» длинной очереди, и Леонард произносит:
– Spustati. Sledeic.
Бабетта спрашивает:
– Ну, хотя бы год еще тот же?
В аду вам понадобятся часы, которые показывают не только дату и день недели, но еще и век.
Пшеполдница встает на одно колено и, наклонившись вперед, бережно опускает нас на землю.
XII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Если тебе еще не надоело выслушивать мои откровения, то скажу, что мне всегда плохо давались экзамены и контрольные тесты. Честное слово, я не пытаюсь себя оправдать, но я ненавижу весь этот контекст игровых шоу, которым определяется столько всего в нашей жизни: эти проверки памяти и умственных способностей в малоподвижном формате при ограниченном времени. У смерти есть очевидные недостатки, но я все-таки рада, что теперь у меня появилась уважительная причина не сдавать предвыпускные экзамены на выявление академических способностей. Однако, похоже, я рано обрадовалась.
В данный момент я сижу в крошечной комнатушке, на жестком стуле за письменным столом. Представьте хрестоматийную белую комнату без окон, которая, по мнению психоаналитиков юнгианской школы, символизирует смерть. Демон с кошачьими когтями и сложенными за спиной кожистыми крыльями наклоняется ко мне и поправляет манжету тонометра у меня на руке. Манжета надувается воздухом, и я чувствую, как пульсирует моя кровь на внутреннем сгибе локтя. Провода монитора сердечного ритма пропущены между пуговицами моей блузки, липкие накладки прижимают их к коже у меня на груди. Клейкая лента удерживает другой провод, который считывает пульс с запястья. Еще два датчика прикреплены к шее спереди и сзади.
– Чтобы отслеживать спектр речевых сигналов, – объяснил Леонард.
Как я поняла, один датчик крепится к перстнещитовидной мышце на горле, а другой – к перстнечерпаловидной мышце на задней стороне шеи, возле позвоночного столба. Когда ты говоришь, между датчиками проходит ток низкого напряжения, он регистрирует любой микротремор в мышцах, управляющих голосовым аппаратом, и выявляет моменты, когда ты лжешь.
Дыхание демона с кожистыми крыльями и кошачьими когтями отдает гнилью.
Все это произошло уже после того, как Бабетта провела нас в штаб-квартиру в обход бесконечных очередей. Наша маленькая компания пробралась через разрушенную часть фасада какого-то здания, еще не достроенного, но уже обветшавшего. Бабетта сопроводила нас в зал ожидания – огромный, как стадион, – где разношерстная толпа проклятых душ представляла собой некий меланж, как в управлении автоинспекции: люди в грязных лохмотьях рядом с людьми в нарядах от Шанель с дорогими кожаными портфелями. Все сиденья пластиковых стульев были покрыты комочками пережеванной жвачки, так что садились на них только те, кто и вправду оставил всякую надежду. На гигантском табло на стене была надпись: «Обслуживается клиент с номером 5». Каменные стены и потолок казались бурыми с землистым оттенком, цвета сепии, цвета глубоко въевшейся грязи, цвета засохших соплей. Почти все посетители стояли унылые и удрученные, опустив головы на грудь, словно у них у всех сломаны шеи.