Я тайком сую руку в карман и скрещиваю пальцы.
Демон спрашивает:
– Возвышается ли человек над всякой тварью земной?
Скрестив пальцы, я говорю:
– Да.
Демон сыплет вопросами:
– Одобряете ли вы браки между людьми разной расовой принадлежности? Допустимо ли существование сионистского государства Израиль?
Его вопросы ставят меня в тупик. Даже при скрещенных пальцах. Парадокс: неужели всеблагой Бог – ярый расист, гомофоб, антисемит и вообще гад, каких мало? Или он проверяет на вшивость меня?
Демон спрашивает:
– Следует ли предоставлять женщинам право занимать государственные посты? Владеть недвижимостью? Управлять транспортным средством?
Время от времени он наклоняется над распечаткой с показаниями полиграфа и делает пометки фломастером.
Мы пришли в головную контору ада, потому что мне надо подать апелляцию. Я рассуждала примерно так… если даже убийцы, осужденные на смертную казнь, десятилетиями сидят в камере смертников, требуя доступа к юридическим библиотекам – и чтобы им предоставили бесплатных государственных адвокатов, – и записывают свои доводы на листочках тупыми мелками или огрызками карандашей, значит, и у меня тоже есть законное право обжаловать собственный вечный приговор.
Тем же тоном, каким кассир в супермаркете спрашивает: «Вам бумажный пакет или пластиковый?» – или сотрудник в каком-нибудь заведении быстро питания: «Какой соус к картофелю?» – демон интересуется:
– А вы сами девственница?
С прошлого Рождества, когда я примерзла руками к двери школьного общежития и была вынуждена содрать верхний слой кожи, мои кисти еще до конца не зажили. Линии у меня на ладонях – линия жизни и линия любви – почти стерлись. Отпечатки пальцев выглядят блеклыми, а новая кожа натянута слишком туго и поэтому очень чувствительная. Мне больно скрещивать пальцы в карманах, но что еще остается? Я сижу, отвечаю на идиотские вопросы, предавая родителей, свой пол и политические убеждения, предавая себя, чтобы какой-то скучающий демон поверил в мой, надеюсь, вполне убедительный бред. Если кто и заслуживает провести вечность в аду, так это я.
Демон спрашивает:
– Вы одобряете нечестивые научные исследования в основе использования эмбриональных стволовых клеток?
Я его поправляю:
– На основе использования.
Демон спрашивает:
– Противоречит ли медикаментозный уход из жизни догмату о всеблагой воле Божьей?
Демон спрашивает:
– Признаете ли вы очевидную истину разумного замысла?
Иголки, ведущие запись, регистрируют каждый удар моего сердца, частоту дыхания, перепады кровяного давления. Демон наблюдает и ждет, когда мое тело предаст меня. Внезапно он спрашивает:
– Вам знакомо агентство Уильяма Морриса?
Невольно расслабив руки, я перестаю скрещивать пальцы, а значит, заканчиваю врать.
– Да… А что?
Демон отрывается от распечатки, улыбается и отвечает:
– Они представляют мои интересы…
XIII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, что я тоскую по дому, но в последнее время я много думаю о родных. Дело совсем не в тебе. Здесь, в аду, и впрямь круто. Просто меня одолела легкая ностальгия.
На мой последний день рождения родители объявили, что мы едем в Лос-Анджелес, где мама будет вести церемонию на вручении каких-то наград. Она поручила своей личной ассистентке купить не менее тысячи миллионов позолоченных конвертов с чистыми белыми карточками внутри. Всю предыдущую неделю мама только и делала, что тренировалась вскрывать конверты, вынимать карточки и говорить: «В номинации лучший фильм года премию «Оскар» получает…». Чтобы приучить себя не смеяться, мама попросила меня написать на карточках названия фильмов вроде «Полицейский и бандит-2», «Пила-4» и «Английский пациент-3».
Мы сидим в лимузине, нас везут из аэропорта в какой-то отель в Беверли-Хиллз. Я устроилась на откидном сиденье лицом к маме, чтобы она не видела, что я пишу. Я передаю карточки ее ассистентке, та засовывает их в конверты, запечатывает, отдирая защитные бумажки с позолоченных клеевых клапанов, и вручает маме.