Мы все видели телерекламу, где кошка или собака зарывается носом в миску с сухим кормом, потому что он якобы очень вкусный, но на самом-то деле несчастное животное долго морили голодом перед съемкой. По тому же принципу Горан должен был гордо расхаживать в своих новых шмотках от Ральфа Лорена, или Кельвина Кляйна, или кого там сейчас рекламируют мои родители. Горан был должен с аппетитом вкушать дорогущие деликатесы из мяса животных бесклеточного содержания и соевого творога, запивая их спонсорским спортивным напитком, причем бутылку надо было держать так, чтобы все видели этикетку. Да, это тяжелый труд для сироты, искалеченного войной, но я помню четырехлетних детишек из Непала, Гаити и Бангладеш, которых усыновляли-удочеряли мои родители. Эти детишки очень даже неплохо справлялись, демонстрируя миру и щедрость моих родителей, и одежду из детского «Гэпа», и приготовленный на пару́ инжир с начинкой из потрохов безболезненно умерщвленных животных под соусом айоли с тмином, и не забывая периодически упоминать о новом мамином фильме, выходящем в прокат.
Однажды у меня была сестренка минут на пять – мои родители спасли ее из какого-то борделя в Калькутте, – но как только рядом включалась камера, эта малышка обнимала свои новые кроссовки «Найк» и кукол Барби и заливалась такими реалистичными, фотогеничными слезами радости, что по сравнению с ней даже Джулия Робертс смотрелась халтурщицей.
Горан же отпивает витаминизированный энергетический напиток со вкусом кукурузного сиропа и морщится, как от боли. Он не желает играть в эти игры. Горан лишь хмуро глядит на меня исподлобья, как, впрочем, и на всех остальных. Под его ненавидящим мрачным взглядом я чувствую себя, как Джейн Эйр, на которую смотрит мистер Рочестер. Я – Ребекка де Уинтер под надменным изучающим взглядом ее нового мужа Максима. Всю жизнь меня баловала и обхаживала прислуга, сотрудники родительских фондов и многочисленные подхалимы из СМИ, так что злобное презрение Горана кажется мне совершенно неотразимым.
Другая причина, по которой мы не пойдем на церемонию вручения «Оскара», заключается в том, что я толстая. Жирная, как откормленная свиноматка. Моя мама никогда не признается в этом на публике, разве что в интервью для «Вэнити фэйр».
Пока нас с мамой везут в отель, Горан остается на взлетной полосе, где мой папа лезет из кожи вон, чтобы объяснить ему, в чем прикол, типа это забавно и даже сюрреалистично, когда интерьер самолета космической эры стоимостью в несколько миллионов долларов оформляют под плетеную юрту пещерных людей из каменного века. Папа наверняка будет долго и нудно бубнить о мультивалентности, предполагающей, что наша суррогатная глинобитная хижина покажется остроумной и ироничной хорошо образованным интеллектуалам, некогда юным поклонникам маминых фильмов, – в чем-то трогательной и экологически прогрессивной.
Да, может быть, я мечтательная малолетка, но знаю, что такое «мультивалентность». Вроде как знаю. В общих чертах.
Нажав на ноутбуке Ctrl+Alt+J, я шпионю за тем, что происходит в салоне нашего самолета. Папа пытается рассказать Горану о Маршалле Маклюэне, а Горан просто глядит в камеру видеонаблюдения, хмурится с экрана компьютера прямо на меня.
Однажды, клянусь, совершенно случайно, я не какая-то мисс Блудлива Макшлюхен, я нажала Ctrl+Alt+T и подсмотрела, как голый Горан моется в душе. Я не подглядывала специально, но мне все равно было видно, что у него уже есть волосы… там, внизу. Чтобы вы поняли, почему меня так влечет к Горану с его соблазнительными губами и холодными глазами, вам надо знать, что моя первая детская фотография появилась на обложке журнала «Пипл». Я никогда не сумела бы выступить убедительным зеркалом родительского успеха, потому что всякая роскошь была для меня как нечто само собой разумеющееся. С самого моего рождения мир относился ко мне с трепетным благоговением. В лучшем случае я была для родителей памятным сувениром из минувшей молодости, вроде тех же наркотиков или музыки гранж. Другое дело – приемные дети, они вроде как подтверждают, что мои мама с папой немало трудились и добились существенных результатов. Вытащишь грязный изголодавшийся скелетик из какой-нибудь эфиопской дыры, посадишь в салон реактивного самолета, угостишь отборным сыром хаварти из молока от коров на свободном выпасе, запеченным в безглютеновых цельнозерновых тарталетках, и уж этот ребенок наверняка удосужится сказать тебе «спасибо». Этот ребенок, чья ожидаемая продолжительность жизни стремилась к нулю – над ним уже кружили стервятники, истекая слюной, – наверняка будет в полном восторге от дурацкого детского праздника в Ист-Хэмптоне с приглашенной Барбарой Стрейзанд.