Мама говорит, пока косметологи обрабатывают лазером ее верхнюю губу:
– Правда здорово, Мэдди? Мы с тобой только вдвоем…
Если нас окружает менее четырнадцати человек, она считает, что мы с ней остались наедине.
А вот Горан не такой. И в одиночестве, и на глазах миллионов людей, всеми любимый или же всем ненавистный, Горан всегда остается собой. Может быть, я за это его и люблю: он совсем не похож на моих родителей. Он вообще ни на кого не похож.
Горан абсолютно НЕ НУЖДАЕТСЯ ни в чьей любви.
Маникюрша с цыганским акцентом, приехавшая из какой-то страны, где брокеры анализируют фондовый рынок по голубиным внутренностям, полирует мне ногти, держа мою руку в своей. Потом она переворачивает мою руку ладонью вверх и смотрит на новую, красноватую кожу, затянувшую раны в том месте, где я примерзла к дверной ручке в Швейцарии. Она ничего не говорит, эта пучеглазая маникюрша-цыганка, однако явно удивлена, что у меня на ладони нет линий. Моя линия жизни и линия любви даже не оборвались – они просто исчезли. Не выпуская моей руки из своих грубых, шершавых пальцев, маникюрша переводит взгляд с красной ладони мне на лицо и быстро касается пальцами другой руки лба, груди, плеч, осеняет себя крестным знамением.
XVI
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня в ходе обзвона я нашла себе новую приятельницу. Она не мертва, пока нет, но мне уже ясно, что мы станем лучшими в мире подругами.
Если верить моим часам, я мертва уже три месяца, две недели, пять дней и семнадцать часов. Вычтите это время из вечности и вы получите представление о том, почему многие обреченные души теряют надежду. Не хочу хвастаться, но мне удается сохранять более-менее презентабельный вид, несмотря на повсеместную адскую грязь. В последнее время я начала тщательно вычищать гарнитуру и протирать кресло от пыли перед тем, как садиться работать. В данный момент я разговариваю с пожилой домоседкой, она живет совершенно одна в Мемфисе, штат Теннесси. Несчастная бабулька целыми днями сидит взаперти и размышляет, нужно ли ей проходить очередной курс химиотерапии, несмотря на явное ухудшение качества жизни.
Бедная немощная старушка ответила почти на все мои вопросы о своих потребительских предпочтениях в выборе жевательной резинки, канцелярских скрепок и ватных палочек. Я уже давно ей призналась, что мне тринадцать, я мертва и пребываю в аду. Пытаюсь ее убедить, что умереть – проще простого, и если она все еще сомневается, куда попадет после смерти, в ад или в рай, то ей нужно по-быстрому совершить какое-нибудь гнусное преступление. Ад – прикольное место, где происходит все самое интересное.
– Здесь Жаклин Кеннеди-Онассис, – говорю я ей по телефону. – Вам наверняка хочется с ней познакомиться…
Вообще-то в аду поселили всех Кеннеди, но это, как я понимаю, не лучшая реклама.
И все же, несмотря на боли от раковой опухоли и кошмарные побочные эффекты лечения, старушка из Мемфиса пока не торопится расстаться с жизнью.
Я ее сразу предупреждаю, что в аду никто не достигает мгновенного просветления. Не бывает такого, чтобы кто-то очнулся в грязной запертой клетке, хлопнул себя по лбу и вскричал: «Черт! Каким же я был мудаком!»
Никакие истерики не прекращаются, словно по волшебству, а все недостатки характера только усугубляются. Отморозки в аду остаются такими же отморозками. Злодеи – злодеями. Люди, попавшие в ад, продолжают творить те же мерзости, из-за которых им и выдали билет в один конец.
И еще, предупреждаю я больную бабульку, не ждите от демонов никаких наставлений и помощи, если вы не готовы постоянно давать им на лапу конфеты вроде арахисовых сладких палочек или шоколадных батончиков с карамельной тянучкой. Адские демоны – жуткие бюрократы. Они перекладывают бумажки, напустив на себя важный вид, и обещают пересмотреть ваше дело, но у них уже есть установка: раз вы оказались в аду, значит, было за что. В этом смысле ад буквально пронизан пассивной агрессией. Как и земля. Как и моя мама.