Да, мое сердце должно обливаться кровью при одной только мысли, что где-то в Канаде умирает от СПИДа моя ровесница, совсем одна дома, потому что родители на работе, и она целыми днями смотрит телевизор и слабеет день ото дня, но Эмили, по крайней мере, еще жива. Только поэтому она на голову выше меня. Она даже как будто воспрянула духом, познакомившись с мертвой в моем лице.
Эмили, вся такая довольная собой, заявляет по телефону, что она не только еще жива, но и не собирается попадать в ад.
Я интересуюсь, как она мажет хлеб маслом: сразу весь ломтик или сначала ломает его на кусочки? Эмили ни разу не говорила «звонит» с ударением на первом слоге? Никогда не закрепляла отпоровшийся подол булавкой или клейкой лентой? Я знаю кучу народа, которого осудили на вечные муки в аду именно за подобные огрехи, так что Эмили лучше не торопиться считать невылупившихся цыплят. Бабетта утверждает, что, согласно статистике, в ад попадают сто процентов людей, умерших от СПИДа. Как и все абортированные младенцы. И жертвы ДТП, которых сбили пьяные водители.
Все утонувшие пассажиры «Титаника», богатые и бедные, тоже жарятся на адском огне. Все до единого. Повторюсь: это ад, здесь нет логики.
Эмили кашляет. Кашляет без остановки. Наконец она переводит дыхание и говорит, что вовсе не виновата, что ее заразили СПИДом. Кроме того, Эмили не собирается умирать еще очень и очень долго. Она снова кашляет, а потом начинает рыдать, шмыгая носом и захлебываясь слезами, самозабвенно, как плачут маленькие дети.
Да, это несправедливо, замечаю я. Но в голове кружится лишь одна восторженная мысль:
Ох, Сатана, ты только представь, у меня будет челка!
В наушниках слышится плач, а потом Эмили кричит:
– Ты мне врешь!
– Скоро сама убедишься.
Я говорю, чтобы она разыскала меня по прибытии. К тому времени я, наверное, стану миссис Ривер Феникс, но мы можем поспорить. На десять батончиков «Милки уэй». Я ставлю на то, что Эмили окажется здесь даже скорее, чем думает.
– Спроси у любого. Тебе подскажут, где меня найти. Меня зовут Мэдди Спенсер.
Я еще раз напоминаю ей, чтобы она постаралась умереть с десятью шоколадными батончиками в кармане, ведь нам надо будет разрешить наш спор. Десять батончиков! Стандартных размеров, не мини!
Да, я знаю, как звучит голос, когда человек говорит с недожеванной пищей во рту. Не так уж противно, вообще-то. Нет, меня совершенно не удивляет, что эта канадская девочка Эмили бросила трубку.
XVII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Есть у меня подозрение, что родители догадывались о моем тайном плане соблазнить Горана. Этой ночью, пока их обоих не будет в отеле, я собиралась признаться ему в любви так же пылко, как Скарлетт О'Хара набросилась на Эшли Уилкса в библиотеке его поместья «Двенадцать дубов».
До начала церемонии награждения остаются считаные часы, а родители все еще выбирают, какую ленточку для политической декларации нацепить на себя. Розовую – против рака груди. Желтую – за возвращение солдат домой. Зеленую – против глобального потепления. Правда, мамино платье, когда его привезли, оказалось оранжевым, а не малиновым, так что символ борьбы с изменением климата не подходит по цвету. Мама встает перед зеркалом и прикладывает к лифу платья красную ленточку.
– А что, сейчас еще кто-то болеет СПИДом? – спрашивает она, изучая свое отражение. – Вы только не смейтесь, но это такая древность… как в девятьсот восемьдесят девятом.
Мы втроем – мама, папа и я – сидим в гостиничном номере, пережидаем затишье между нашествием армии стилистов и посадкой в «приус».
– Мэдди, – произносит папа. Он держит в руке пару золотых запонок.
Я подхожу ближе к нему и подставляю ладонь.
Папа роняет на нее запонки. Потом поправляет манжеты и протягивает мне руки запястьями вверх, чтобы я вставила и застегнула ему запонки. Они совсем крошечные, с малахитом. Прощальный подарок продюсера в честь окончания съемок последнего маминого фильма.
Папа спрашивает:
– Мэдди, ты знаешь, откуда берутся дети?
Теоретически, да. Я в курсе всей этой унылой бодяги о яйцеклетке и сперматозоидах и древних сказочек, что младенцев находят в капусте, или что их приносит аист, но, желая разрядить обстановку и избавиться от неловкости, отвечаю:
– Дети? Мамочка, папочка… – Я делаю большие глаза и трясу головой, словно мне неприятно об этом думать. – Разве их не раздает директор по кастингу?
Папа сгибает руку, оттягивает манжету, смотрит на часы, а потом на маму. И слабо улыбается.
Мама роняет на кресло вечернюю сумочку и тяжело вздыхает. Усевшись в кресло, она похлопывает себя по коленям, чтобы я приблизилась к ней.