В телевизоре корзина с начос, щедро посыпанными измельченными оливками и залитыми сальсой, как кровью, растворяется и превращается в красивую женщину. На женщине красное платье – хотя, наверное, оранжевое, – к лифу приколота лента. Лента розовая, как нарезанные крупными ломтиками помидоры. Женщина говорит:
– Претенденты на премию «Оскар» в номинации лучший фильм года…
Женщина на экране – моя мама.
Я поднимаюсь и стою, чуть пошатываясь, над остатками трапезы и Гораном. Спотыкаясь, я бреду в ванную. Там я разматываю рулон туалетной бумаги – целые мили и мили бумаги, – сминаю ее в два комка, более-менее одинаковых по размеру, и запихиваю их под кофту на груди. В зеркале над раковиной мои глаза кажутся красными, будто налитыми кровью. Я встаю боком к зеркалу и изучаю свой новый грудастый профиль. Потом вытаскиваю из-под кофты бумагу и спускаю ее в унитаз – в смысле, бумагу, не кофту. Боже, как же меня растопырило! Кажется, я провела в этой ванной уже много лет. Несколько десятилетий. Целую вечность. Я открываю шкафчик около раковины и достаю длинную полоску презервативов с Хелло Китти. Выхожу из ванной и предстаю перед Гораном с лентой презервативов, обмотанной вокруг шеи, как боа из перьев.
В телевизоре крупным планом – мой папа, сидящий в зале, в партере, прямо у прохода. Это его любимое место, чтобы можно было тайком смыться в буфет и выпить мартини, пока на сцене вручают награды за всякую скучную иностранную хрень. На самом деле прошло всего несколько секунд. Все аплодируют. Я стою в дверях ванной и изображаю глубокий поклон.
Горан отвлекается от телевизора и смотрит на меня. Его глаза светятся красным, он сильно кашляет. Алый соус из морепродуктов размазан по подбородку. Рубашка заляпана липкими каплями соуса тартар. Воздух в номере плотный, туманный, подернутый дымкой.
Я завязываю ленту презервативов узлом на шее и говорю, затянув узел потуже:
– Хочешь, сыграем в игру? Тебе нужно будет всего лишь подуть мне в рот. – Я делаю шаг вперед, подхожу ближе к любимому и поясняю: – Это называется «Игра во французские поцелуи».
XXII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты только не обижайся, но тебе нужно обновить офисное оборудование. Тест, отпечатанный на твоем матричном принтере, вообще нечитабельный, и особенно бесят эти перфорированные дорожки по краям каждой страницы.
Моя мама сказала бы так: «Наболтать языком можно все что угодно». Что означает: все договоры должны заключаться в письменном виде. Что означает: обязательно сохраняйте всю документацию.
В верхней части страницы стоит заголовок, отпечатанный едва различимыми, бледными буквами: Отчет о поступлении в ад Горана Метро Спенсера. Возраст: 14 лет.
В графе «Место смерти» указано: Лос-Анджелесский дисциплинарный исправительный центр «Ривер» для несовершеннолетних преступников, склонных к насилию.
Теперь понятно, откуда у Горана этот модный розовый комбинезон с тюремным номером на груди. Наряд, конечно, балдежный, но это все-таки не совсем очевидный выбор для того угрюмого и надменного Горана, каким я его знаю.
В графе «Причина смерти» указано: Зарезан сокамерником во время тюремного бунта.
В графе «Основание для проклятия» указано: Убийство Мэдисон Спенсер путем удушения.
XXIII
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Смерть – неприятная штука, но у нее есть один большой плюс. Она случается только однажды. А потом боль проходит. Воспоминания могут быть травматичными, но это всего лишь воспоминания. Тебя не попросят выступить на бис. Ну, если ты не индус.
Наверное, лучше вообще не рассказывать, что было дальше. Вы, живые, ужасно самодовольны.
Признайтесь: каждый раз, когда вы просматриваете некрологи в газетах и видите, что умер кто-то моложе вас, особенно если в некрологе помещена фотография, где они улыбаются и сидят в шортах на постриженной лужайке в обнимку с золотистым ретривером, – вы испытываете чертовское превосходство над бедным усопшим. Возможно, кто-то искренне радуется, что ему повезло, но обычно все просто купаются в самодовольстве. Живые считают себя круче мертвых, даже гомосексуалисты и американские индейцы.