Вероятно, когда будете это читать, вы лишь посмеетесь над глупенькой мной, но я помню, как хватала ртом воздух, как задыхалась там, на ковре в гостиничном номере. Я прижималась макушкой к нижней части телеэкрана, в окружении тарелок с остатками нашего вечернего банкета, заказанного прямо в номер. Горан уселся на меня верхом, сжал коленями мои бока и навис надо мной; его лицо наклонилось к моему лицу, он взялся за оба конца ленты презервативов с Хелло Китти, завязанной узлом у меня на шее, и резко дернул, затягивая петлю еще туже.
Каждый наш выдох отдавал дымной вонью марихуаны, висевшей в воздухе плотной тяжелой пеленой.
В телевизоре надо мной возвышалась фигура моей мамы, настолько реальная, что казалось, она стоит прямо в номере, рядом с нами. Словно достает головой до высокого потолка. Сияющая, лучезарная в свете сценических прожекторов. Ослепительная в своей совершенной красоте. Дивное видение. Ангел в дизайнерском платье. В телевизоре моя мама вежливо улыбается и хранит терпеливое молчание, ждет, когда стихнут аплодисменты обожающего ее мира.
В противоположность ее величавому спокойствию мои руки бьют по ковру, ноги дрыгаются, разбрасывая стоявшие рядом тарелки с королевскими креветками. Мои отчаянные конвульсии опрокидывают миски с недоеденными куриными крылышками. Проливают приправу «Ранчо». Раскидывают во все стороны остывшие яичные рулетики.
В телевизоре снова показывают моего папу, сидящего в зале и сияющего улыбкой.
Когда аплодисменты стихают, моя безмятежная и прекрасная мама, вся такая улыбчивая и загадочная, произносит:
– Перед тем как вручить «Оскар» за лучший фильм года… я хотела бы поздравить свою дорогую, любимую доченьку Мэдисон с ее восьмым днем рождения…
В тот день мне исполнилось тринадцать лет. У меня в ушах бьется пульс, презервативы врезаются в нежную кожу на шее. Кометы и звезды красного, золотого и синего цветов пляшут перед глазами, заслоняя угрюмое лицо Горана и не позволяя разглядеть потолок и сияющую фигуру моей мамы. Я вся вспотела в своей школьной форме: вязаной кофте и юбке-шортах. Мокасины слетают с ног.
Поле зрения сужается, превращается в узкий тоннель в обрамлении из сгущающейся темноты, но я еще слышу мамин голос:
– С днем рождения, моя милая девочка! Мы с папой очень-очень тебя любим. – Проходит секунда, и теперь ее голос звучит совсем глухо, словно издалека: – Спокойной ночи, добрых тебе снов, моя сладкая доченька… моя радость…
В гостиничном номере слышатся шумные вдохи, кто-то сопит, задыхается, но это не я. Это Горан, запыхавшийся от усилий меня задушить – задушить именно так, как я ему и велела. Точно по правилам игры во французские поцелуи.
Я уже воспаряю над собственным телом, мое лицо приближается к потолку. Сердце больше не бьется. Дыхание остановилось. Я оборачиваюсь и смотрю на Горана с высоты. Я кричу:
– Поцелуй меня!
Я кричу ему:
– Подари мне поцелуй жизни!
Но не слышно ни звука, кроме предназначенных моей маме бурных аплодисментов по телевизору.
Я лежу, раскинувшись на ковре, как остывшая еда, что меня окружает. Моя жизнь так и осталась частично нетронутой. Она израсходована понапрасну. Скоро ее отправят в мусорное ведро. Мое опухшее, серое лицо и посиневшие губы – просто конгломерат из прогорклых жиров, в точности как недоеденные луковые кольца и холодный картофель фри. Моя драгоценная жизнь низвелась до каких-то густеющих жидкостей. Усыхающих белков. Роскошный банкет, к которому толком и не притронулись. Даже и не распробовали. Отвергли, выбросили и забыли.
Да, я знаю, как это звучит. Холодно и бесчувственно по отношению к незадачливой тринадцатилетней имениннице, мертвой, на полу в гостиничном номере, но если бы я выражалась иначе, меня захлестнула бы жалость к себе. Я зависла под потолком, и больше всего на свете мне хочется вернуться обратно и исправить эту чудовищную ошибку. В этот миг я потеряла обоих родителей. Я потеряла Горана. И, что самое страшное, я потеряла… себя. Своими романтическими измышлениями я сама все испортила.
В телевизоре мама складывает губы в трубочку. Прижимает наманикюренные пальцы к губам и посылает мне воздушный поцелуй.
Горан выпускает из рук концы ленты презервативов и изумленно смотрит на мое бездыханное тело. Вскочив, он бросается в спальню и выбегает оттуда уже в пальто. Горан не берет ключ от номера. Он не собирается возвращаться. И не звонит в службу спасения. Мой возлюбленный, предмет моих романтических воздыханий, просто удирает из номера, даже не оглянувшись.
XXIV
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Спроси меня, чему равняется квадратный корень из числа пи. Спроси меня, сколько пеков в бушеле. Спроси что угодно о короткой, трагической жизни Шарлотты Бронте. Я могу точно сказать, в какой именно день Джойс Килмер погиб во второй битве на Марне. Могу назвать все комбинации клавиш, Ctrl+Alt+S или Ctrl+Alt+Q, которые открывают доступ к камерам видеонаблюдения, управляют освещением и положением штор на окнах в моих запертых спальнях в Копенгагене или Осло, в тех комнатах, где моя мама вывела кондиционеры на полную мощность и устроила холод, как в морозилке… как в архивах, где электростатические воздушные фильтры не дают оседать ни единой пылинке, где моя одежда, обувь и мягкие игрушки ждут в темноте, защищенные от солнца и влажности, терпеливые, как алебастровые сосуды и позолоченные игрушки, сопровождающие всякого мальчика-фараона в его вечную гробницу. Спроси меня об экологии на Фиджи и о забавных причудах самовлюбленных голливудских бездельников. Попроси описать политические махинации, которыми буквально пронизано все в привилегированной швейцарской школе-интернате. Только НЕ СПРАШИВАЙ, как я себя чувствую. Не спрашивай, скучаю ли я по родителям. Не спрашивай, плачу ли я до сих пор от тоски по дому. Конечно же, мертвые скучают по живым.