В аду нас терзает именно привязанность к своей устоявшейся идентичности.
Вдалеке, следуя тем же маршрутом, по которому я недавно вернулась сама, плывет синяя искра. Ярко-синее пятнышко на фоне оранжево-красного пламени, оно парит в воздухе, пробираясь между далекими клетками и их вопящими узниками. Синяя искорка движется мимо скрежещущих зубами мертвых президентов, не обращая внимания на давно позабытых императоров и царей. Пятнышко синевы исчезает за нагромождением ржавых клеток, пропадает за толпой обезумевших римских пап, скрывается за железными ульями, что заключают в себе рыдающих низвергнутых шаманов, отцов городов и изгнанных, хмурых вождей племен, а потом появляется снова – с каждым разом все ярче, крупнее и ближе. Таким образом ярко-синее пятнышко продвигается по сложной запутанной траектории сквозь лабиринт отчаяния и безнадеги. Ярко-синяя искра теряется в черных тучах из мух. В густых клубах темного дыма. И все же она появляется снова, все ближе и ближе, и вот голубое пятно превращается в волосы, крашеный ирокез на бритой голове. К голове прилагаются плечи под черной кожаной байкерской курткой и две ноги в джинсах и черных тяжелых ботинках. При каждом шаге ботинки звенят велосипедными цепями. Панк-рокер Арчер идет к моей клетке.
Он тащит под мышкой какой-то плотный большой конверт. Держит руки в передних карманах джинсов, так что конверт зажат между локтем и боком. Арчер кивает мне, дернув прыщавым подбородком, и говорит:
– Привет!
Он бросает угрюмый взгляд на окружающих нас грешников, утопающих в своих страстях, благочестии и похоти. Каждый отрезал себя от всего, отгородился от будущего, от любой новой возможности, замкнулся в непробиваемой оболочке своей прошлой жизни. Арчер качает головой и произносит:
– Ты сама-то не уподобляйся этим утыркам…
Он просто не понимает. На самом деле я еще совсем маленькая, мертвая, невероятно наивная, глупенькая – и обреченная на вечные муки в аду.
Арчер глядит на меня в упор и замечает:
– У тебя глаза красные… Псориаз разыгрался?
Я та еще врунья.
– У меня нет псориаза, – отвечаю я.
– Ты, что ли, ревела?
Я жуткая врунья, поэтому говорю:
– Нет.
Вообще-то я угодила в ад не только по своей вине. В оправдание скажу, что мой папа всегда утверждал: дьявол – это одноразовые подгузники.
– Смерть – долгий процесс, – вздыхает Арчер. – Тело накрывается первым, но это только начало.
Что означает: после тела должны умереть мечты. Потом – ожидания. И злость от того, что ты всю жизнь бился, учился какой-то фигне, любил людей, зарабатывал деньги, а в итоге остался ни с чем. Нет, правда, смерть физического тела – это самое легкое. После тела должны умереть твои воспоминания. И твое эго. Гордость, стыд, амбиции, надежды – вся эта байда с твоей собственной идентичностью может отмирать целую вечность.
– Люди видят лишь смерть тела, – продолжает Арчер. – Хелен Герли Браун назвала только первые семь этапов восприятия смерти.
– Хелен Герли Браун?
– Ну, ты должна знать. Отрицание, торг, гнев, депрессия…
Он имеет в виду Элизабет Кюблер-Росс.
– Вот видишь, – улыбается Арчер. – Какая ты умная… всяко умнее меня.
На самом деле, объясняет мне Арчер, мы остаемся в аду до тех пор, пока не прощаем себя.
– Ты облажался. Игра окончена, – говорит он. – Значит, можно расслабиться.
К счастью, я не какой-то вымышленный персонаж, запертый на печатных страницах, вроде Джейн Эйр или Оливера Твиста; для меня нет ничего невозможного. Я могу стать кем-нибудь другим, но не под давлением, не от отчаяния, а просто потому, что новая жизнь – это весело, интересно и радостно.
Арчер пожимает плечами и говорит:
– Малышка Мэдди Спенсер мертва… Может, пора начинать собственные приключения?
Когда он пожимает плечами, конверт выскальзывает из-под его руки и падает на каменистую землю. Плотный конверт. С надписью красными печатными буквами: «ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ».
– Что это? – спрашиваю я.
Арчер поднимает конверт и отвечает:
– Это? Результаты твоего испытания на спасение.