Да, может быть, я – мертвый ребенок, задушенный в недопонятой сексуальной игре, но для меня стакан почти всегда наполовину полон. Несмотря на мой оптимизм, Горан так и не появился – нет, я не рыскала по всему аду в отчаянных поисках пропавшего Горана, как какой-нибудь сталкер-маньяк, изнывающий от одиночества.
Краем глаза я вижу, что ко мне приближается Бабетта с результатами моего испытания на спасение, зажатыми в пальцах с облупившимся маникюром.
Я беседую по телефону с женщиной средних лет, умирающей в Остине, штат Техас. Я говорю в микрофон гарнитуры:
– Вы знаете, что такое развод в стиле Рино?
Я объясняю, что еще несколько десятилетий назад паре, собиравшейся развестись, достаточно было взять отпуск на шесть недель, поселиться в Неваде и подать заявление о расторжении брака по обоюдному мирному соглашению. Так вот, говорю я той женщине, летите первым же рейсом в Орегон, где легализована эвтаназия. Ей даже не надо тратиться на обратный билет, и она сможет спокойно умереть уже в ближайшие выходные.
– Забронируйте номер в каком-нибудь роскошном отеле в центре Портленда, – продолжаю я. – Закажите массаж, а потом позвоните в обслуживание номеров, и пусть вам принесут побольше фенобарбитала. Все очень просто. Устройте себе маленький праздник…
Я сижу за столом, разговариваю по телефону. Скрестив пальцы, клянусь, что все это правда. Честное слово. Мое рабочее место, которое на земле сошло бы за офисный закуток, отделенный перегородкой, увешано сувенирами моей новой силы, всевозможными орудиями убийства, частями тел и символами имперской власти. Прямо передо мной, всегда на виду, приколотый к пробковой доске засохший скальп усиков Гитлера вовсе не вдохновляет на честность.
Краем глаза я замечаю, что Бабетта уже совсем близко. С неизбежными результатами моего испытания в руках.
Я говорю умирающей женщине из Техаса, что передо мной на столе лежит ее личное дело, и я вижу, что ей уже давно уготована прямая дорога в ад. С двадцати трех лет, когда она изменила мужу. Не пробыв замужем и двух недель, она вступила в греховную связь с местным почтальоном, главным образом потому, что он напоминал ее бывшего парня. После этого откровения женщина ахает, задыхается в приступе кашля и спрашивает:
– Откуда вы знаете?
Кроме того, судя по записям в личном деле, она слишком часто сигналила в автомобиле. По божественному закону, объясняю ей я, каждому человеку разрешается жать на клаксон не более пятисот раз за всю жизнь. Один гудок сверх допустимого количества – независимо от обстоятельств – влечет за собой неизбежное осуждение на вечные муки. Понятно, что все таксисты попадают в ад автоматически. Аналогичный нерушимый закон действует и в отношении окурков, выброшенных в неположенном месте. Первая сотня разрешена, а сто первый выкинутый окурок гарантирует вечное проклятие. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Похоже, женщина из Техаса нарушила и это правило. Все записано черным по белому в ее личном деле и распечатано на матричном принтере, выдающим почти нечитаемые страницы.
Бабетта уже стоит у меня над душой, нетерпеливо притоптывает мыском поддельной «маноло бланик» и демонстративно поглядывает на запястье, хотя ее часики «Свотч» уже давно приказали долго жить.
Я тяну время, поднимаю указательный палец, шепчу одними губами «подожди» и говорю в микрофон женщине из Техаса, что за то короткое время, что ей осталось пробыть на земле, она уже не успеет ничего предпринять. Ничего, что обеспечило бы ей место на небесах. Ей нужно подумать о своих близких, перестать перетягивать все внимание на себя и дать возможность тем людям, которые ее любят, вернуться к собственным драгоценным, коротким, изломанным жизням. Да, следует предупредить всех, кто ей дорог, чтобы они не бибикали не по делу и не бросались окурками, а потом ей пора двигаться дальше.